Глава 27. Хорошая генетика

Алла

После смерти мамы папа начал пить. Каждый раз, когда у меня получалось позвонить ему из тюрьмы, я слышала невменяемый пьяный голос. Раньше у него не случалось проблем с алкоголем. Как обычный здоровый крепкий мужик он любил выпить, но ни запоев, ни зависимости не было. А после смерти мамы он словно с катушек сорвался. И забирать мою дочь, естественно, не хотел. Говорил, что не справится с ней, а денег на няню нет.

— Ну пускай в детском доме побудет, пока тебя не выпустят. Потом сама ее заберешь, — говорил мне пьяный в трубку.

От отчаяния и безысходности мне хотелось рвать на себе волосы и лезть на стену. Время шло, его становилось все меньше. Прошло уже два месяца, как моя Машенька в доме малютки. И я не видела ее с того дня, как родила. Ночами я представляла, какая она сейчас. Держит ли головку? Начала ли улыбаться? А за игрушкой следит? Я очень боялась, что за дочкой не будет должного ухода, что к ней будут относиться пренебрежительно и, не дай Бог, бить.

До суда, на котором у меня могут окончательно забрать дочь и лишить меня родительских прав, оставалось четыре месяца. Моя ситуация осложнялась тем, что у меня больше не было адвоката. У отца не стало денег ему платить, и адвокат отказался мне помогать. А сама я своих прав не знала, и дать совет мне никто не мог.

Я отчаянно старалась попасть к начальнице тюрьмы, но меня не пускали. Наконец-то мне разрешили зайти к ней на пять минут.

— Ну чего? — сходу вызверилась на меня и стала еще больше похожа на бульдога.

— Я насчет своей дочки, — робко произнесла. — Можно мне к ней съездить?

— Это еще с какой стати?

Слезы жгли глаза, я старалась сдержать их изо всех сил. Бульдожка ненавидела плачущих заключенных. Она считала, что слезами они пытаются давить на жалость, поэтому если кто-то начинал плакать, Бульдожка становилась еще яростнее.

— Я не видела дочь с того дня, как родила.

— А я тут при чем?

— Можно мне, пожалуйста, съездить к ней хоть на десять минут? — быстро затараторила. — Под конвоем и в наручниках. Я не сбегу! Обещаю! И… Я ведь хорошо работаю, у меня нет конфликтов ни с другими заключенными, ни с надзирателями. Пожалуйста…

— Нет! — отрезала. — Если ты за этим ко мне пришла, то можешь идти обратно.

Она демонстративно опустила недовольное лицо в какие-то бумаги на столе.

— А можно мне хотя бы поговорить по телефону с воспитателями дома малютки? — взмолилась я.

Со вздохом а-ля «как ты меня достала» Бульдожка снова подняла на меня лицо.

— У тебя есть возможность звонить по телефону. Бери и звони.

— Я не знаю номера. Пожалуйста, только один телефонный звонок. Буквально несколько минут. Я только узнать про свою дочку.

— Жива и здорова твоя дочка.

— Да? — уцепилась я как утопающий за соломинку. — Вам из дома малютки передали?

— Нет, но если б твоя дочка померла, уже бы сообщили. А раз никто не связывался с нами, значит, жива и в порядке.

Такой ответ меня мало утешил.

— Пожалуйста, только один звонок, — прошептала я.

Она закатила глаза.

— Испытываешь мое терпение, Олевская, — с этими словами она вытащила из ящика стола большую телефонную книгу и принялась листать страницы, смачивая пальцы слюной. Затем взяла трубку стационарного телефона и начала крутить диск, набирая на нем номер.

Я стояла и не дышала, боясь, что Бульдожка передумает. Должно быть, у нее сегодня хорошее настроение, раз она согласилась позвонить в дом малютки. Ну или она правда лояльна к тем, кто сидит за ненасильственные преступления. Я знаю случаи, когда Бульдожка не просто отказывала заключенным в просьбах о помощи, а еще и наказывала их за то, что посмели отнять у нее время своими просьбами.

— Алло, Галина Ивановна? — заговорила Бульдожка в трубку. — Это Лариса Крутова… Да-да… Извините, есть минута у вас?… Спасибо, у вас девчонка должна быть, дочка нашей заключенной, два месяца назад к вам поступила… Да-да, Олевской… Тут мать очень беспокоится о девчонке, но к вам пустить ее не могу, сами понимаете… Ну да, ну да… Мать поговорить с вами хочет о девчонке, одну минуту буквально… Хорошо, передаю трубку…

Бульдожка молча протянула мне телефон. Я счастью своему поверить не могла. Тут же схватив трубку, я затараторила:

— Алло, Галина Ивановна? Это Алла Олевская, мама Маши Олевской.

— Да, я поняла. Слушаю вас. Что вы хотели?

Голос женщины был сух. У меня сложилось ощущение, что она или раздражена, или куда-то торопится, а я отнимаю у нее время своим глупым звонком. И тем не менее, я не собиралась капитулировать. Это не тот случай, когда можно сказать «Я перезвоню вам позднее». Позднее мне уже никто не даст перезвонить.

— Я хотела узнать, как моя дочь. Все ли с ней в порядке?

Галина Ивановна фыркнула в трубку:

— Сначала бросаете детей, а потом переживаете, как они там. Да уж без вас, нерадивых мамаш, всяко лучше, чем с вами.

Я опешила от таких слов. Но поняла одно: она принимает меня за классическую преступницу, которой не нужен ребенок. И у меня есть всего пара минут, чтобы переубедить ее. Иначе ведь и к моей девочке отношение будет, как к ребенку преступницы.

— Галина Ивановна, я не бросала свою дочь. Ее должна была забрать моя мама, но она умерла за день до того, как я родила. А папа не может забрать мою дочку, поэтому мне пришлось написать отказную. Но это временно, я что-нибудь придумаю. У меня же еще есть время.

— Все вы так говорите, чтобы на жалость надавить. А потом выходите из тюрьмы и за старое беретесь. Тебя за что хоть посадили?

— Я сижу за ненасильственное преступление! — воскликнула так громко, что Бульдожка недовольно на меня зыркнула. — Я подделала налоговую отчетность. Я никого не убивала! И я не алкашка и не наркоманка! Я порядочная девушка. У меня высшее образование, я работала главным бухгалтером. Начальник не хотел платить много налогов и очень просил меня как-то их снизить, поэтому я пошла на преступление против государства. Я очень раскаиваюсь. Я не убийца, не воровка. Я из приличной семьи. У меня мама была учительницей истории, а папа инженер…

На том конце провода повисло пугающее молчание. Но я слышала тяжелое дыхание Галины Ивановны в трубку, поэтому продолжала убеждать ее в том, что я не верблюд:

— Моя мама приехала сюда, когда меня этапировали в колонию. Она сняла квартиру и ждала, когда я рожу, чтобы забрать мою девочку. Но сердце мамы не выдержало. У нее было больное сердце, — мой голос дрожал. Бульдожка сверлила меня недовольным взглядом. Я понимала: если пущу слезы, она нажмет на кнопку и сбросит звонок.

Я замолчала всего на миг, чтобы перевести дыхание, и не дать волю слезам. В эту секунду Галина Ивановна спросила неожиданно смягчившимся голосом:

— То есть, у твоей девочки хорошая генетика?

— Да! — заорала я так громко, что Бульдожка вздрогнула. — У моей дочки прекрасная генетика! У нас в роду нет ни наркоманов, ни алкашей. У нас даже не курит никто! Клянусь вам, я из приличной семьи, у меня приличные родители! — про то, что папа внезапно начал пить, я, конечно, молчала.

— А отец у девочки кто?

— Он тоже приличный! Просто… Он был женат. — Призналась виноватым голосом. — Он обманывал меня, говорил, с женой у него все плохо, а я верила…

— Это случайно не он тот твой начальник, который попросил сделать так, чтобы меньше налогов платить?

— Он…

Я подумала, что, должно быть, директор дома малютки, как и наша Бульдожка, лучше относится к тем, кто сидит за ненасильственные преступления. И если мне удастся убедить Галину Ивановну, что я приличная девушка, которая оступилась по неопытности, то она будет лучше относиться к моей девочке. Поэтому ее вопросы совсем не казались мне подозрительными.

— Все понятно, — подытожила она.

— У моей дочки очень хорошая генетика, — затараторила я. — У нас ни алкашей, ни наркоманов, и я не убийца. Я из приличной семьи. Мои родители не богаты, но они очень интеллигентные люди. Пожалуйста…

Я не успела договорить, потому что Бульдожка нажала кнопку и сбросила звонок.

— Олевская, — зарычала на меня. — Ты отняла мое время, чтобы что? Чтобы рассказывать, какая ты прекрасная и замечательная?

Страх волной окатил меня с макушки до пят.

— Она стала обвинять меня в том, что я бросила свою дочку…

— Пошла вон отсюда!

Я вздрогнула. Но испытывать терпение Бульдожки больше не стала. Развернулась и пулей вылетела из ее кабинета. Меня сопроводили в мою камеру и заперли там. Игнорируя сокамерниц, я рухнула на свои нары. По телу в три ручья тек пот. Я молилась только об одном: чтобы Галина Ивановна хорошо отнеслась к моей дочке. Надеюсь, у меня получилось убедить ее, что я приличная девушка, а у моей Машеньки хорошая генетика.

В следующий раз я попала в кабинет Бульдожки ровно через полтора месяца. Мое отчаяние становилось сильнее. Папа продолжал беспробудно пить, а дальние родственники не хотели брать на себя такую ответственность, как новорожденный малыш. Подруги и знакомые тоже отказались. А Алексей, отец моей дочки, когда я позвонила ему, положил трубку сразу, как только услышал мой голос.

Я пришла в кабинет Бульдожки. Комната крутилась перед глазами. В последнее время я стала часто испытывать головокружение. Я почти перестала есть и пить. Отчаяние сжирало меня. Кажется, у Бульдожки было грустное выражение лица, а в ее глазах мелькнуло сочувствие.

А впрочем, может, мне показалось.

— Позвонили из дома малютки, — она сделала паузу.

А я тут же оживилась.

— В общем, беда случилась… Умерла твоя девочка. Сказали, она у тебя больная родилась. Не ела почти. Вес не набирала. Не развивалась по возрасту…

Дальше я ничего не помню. Наступила темнота. Я очнулась в тюремной больнице. В руке была капельница. Я лежала, глядя в потрескавшийся потолок и в мигающую лампу, а в ушах звенели слова Бульдожки: «Умерла твоя девочка».

Казалось, моя жизнь оборвалась в тот же момент. Все потеряло смысл. Я пролежала в больнице пару дней. Потом меня вернули в тюрьму, но еще на несколько дней освободили от работы. А дальше я жила по инерции. Дни шли один за одним. Если раньше я их считала, то теперь перестала. Мне было все равно, выпустят меня когда-нибудь из тюрьмы или нет. Я больше не ждала своего освобождения.

Но оно вдруг наступило. Это стало неожиданностью для меня. Я искренне удивилась, когда кто-то из надзирателей сказал мне:

— Поздравляю! Завтра на волю идешь.

— На волю? С какой стати?

— Ну как это? Отмотала ты свой срок уже.

Я недоуменно хлопала глазами. Прошло четыре с половиной года? Я не заметила.

В день своего освобождения я попросилась к Бульдожке. Я не ожидала, что она согласится меня принять. Я не была в ее кабинете с того дня, как она объявила мне о смерти моей дочки.

— Поздравляю, — я впервые увидела на ее лице улыбку. — Иди с миром и больше не слушай никаких уродов, которые просят подделать документы.

— Где похоронили мою дочку?

Бульдожка удивилась вопросу.

— Не знаю. На кладбище, наверное. Где же еще?

— На каком?

— У нас в городе пять кладбищ, — она почесала коротко стриженные седые волосы. — Или шесть? Не помню.

— Я хочу съездить на могилу к дочке.

Она посмотрела на меня недоуменно.

— Зачем?

Возникла пауза. От ее вопроса я потеряла дар речи. Что значит зачем?

— Давай я узнаю, где ее похоронили, — она первой прервала молчание.

— Спасибо.

Через час Бульдожка вызвала меня и сказала, на каком кладбище была похоронена моя девочка. Одна из надзирательниц рассказала, как добраться туда на автобусе. Выйдя за ворота, я пошла в указанном надзирательницей направлении в поисках автобусной остановки. Нашла ее быстро. Через несколько минут приехал нужный мне автобус. До остановки «Кладбище» я ехала где-то полчаса.

У меня не было радости от того, что я вышла на волю. И глядя в окно автобуса, я не испытывала ни единой положительной эмоции. Мне было все равно. Абсолютная апатия и абсолютное безразличие ко всему. Только не покидало недоумение: разве уже прошло четыре с половиной года? Я не заметила.

Я очень долго ходила по кладбищу в поисках могилы. Уже начало темнеть, вороны на ветках стали каркать громче. Наконец-то спустя несколько часов поисков я ее нашла.

Маленькая могилка для детского гробика заросла травой и сорняками. Черный крест потрескался и покосился в сторону. А на нем была табличка с белыми выцветшими буквами:

Олевская Мария Алексеевна.

Я упала перед могилой дочки на колени и что есть сил принялась рвать траву и сорняки. Я обливалась слезами. Я кричала на все кладбище. Больше не было слышно карканья ворон. Был слышен только мой плач.

***

— Приехали, — объявляет таксист, остановив у ворот на кладбище.

— Спасибо, — протягивают ему наличные. — Сдачи не надо.

— Благодарю! — радуется щедрым чаевым.

Я вылезаю из машины и опускаю на глаза солнечные очки. Дует ветер, поэтому сильнее перевязываю пояс на кашемировом пальто. Оглядываю кладбище. Забор тот же и те же ворота. После освобождения из тюрьмы я была здесь только один раз: когда ставила на могиле своей дочки памятник. Больше я не приезжала, а за могилой все годы ухаживает ритуальное агентство.

Двое рабочих из этого агентства стоят с лопатами у ворот и ждут меня. Медленно направляюсь к ним.

— Здравствуйте, я Алла Макарова.

— Здравствуйте, пойдемте.

Я следую за ними. Несколько дней назад у меня был долгий разговор с директором ритуального агентства. Я перевела ему очень крупную сумму денег. А потом он позвонил мне и сказал, что все улажено.

Я следую за двумя мужчинами в рабочих комбинезонах и теплых куртках. На самом деле мне не нужно держаться их, потому что я наизусть помню дорогу к могиле своей дочки. Кладбище большое, мы доходим до могилы минут через семь.

— Пришли, — объявляет один из мужчин.

— Копайте, — сухо приказываю и отхожу к соседней могиле, чтобы присесть на лавочку.

Мужчины знают, зачем они тут, но все равно переглядываются между собой. Не задавая лишних вопросов, начинают копать. А я смотрю на памятник в виде ангела. Директор ритуального агентства не лгал и правда ухаживал за могилой моей дочки. Ни единой травинки.

Мужчины усердно копают, обливаясь потом. Периодически у них вырываются ругательства. Я терпеливо жду, глядя, как растет гора земли рядом с памятником в виде ангела.

И вдруг лопаты обо что-то ударяются.

— Гроб.

— Доставайте.

Я встаю с лавки и подхожу к выкопанной могиле. Мужчины снова переглядываются. Затем один из них прыгает в могилу и берет маленький деревянный гроб. Самый простой из возможных. Маленький ящик из деревянных досок.

Они поднимают его наверх.

— Что теперь?

— Открывайте.

Мужчины снова переглядываются. Берут какую-то металлическую штуку и пытаются открыть приколоченную гвоздями крышку. Она поддается очень быстро. Крышка отлетает в сторону.

— Закройте нос, — говорит один мужчина и сам прикрывает лицо ладонью, но тут же замирает и убирает ее в сторону.

В этом нет надобности. Гроб пуст.