Глава 29. Правда

Я сразу напрягаюсь. Зачем она пришла? Опять говорить мне гадости? Я не встаю с дивана и не иду с ней поздороваться. Наоборот, скрещиваю на груди руки и отворачиваюсь в сторону.

— Привет, Алл, не ожидал, — говорит Ваня.

— Извини, что без предупреждения.

— Я все никак не могу понять, каким образом вы с отцом попадаете в закрытый двор и подъезд. У вас есть ключи?

— Нет, что ты, откуда у нас ключи. Обычно мы стоим и ждем, когда кто-то выйдет, чтобы зайти.

Ваня смеется.

— Понятно. Проходи. Чай будешь?

— Буду.

— Как твоя поездка?

— Продуктивно.

— А куда ты ездила?

— На Урал.

От такого ответа я натягиваюсь струной. Уж не в мой ли родной город?

— На Урал? — удивляется. — А что ты там делала?

— Выясняла кое-что из своего прошлого.

Почему у меня ощущение, что на самом деле Алла говорит это не Ване, а мне?

Они проходят в кухню-гостиную. Я продолжаю сидеть на диване. Чувствую на себе взгляд Аллы, но не смотрю на нее и не здороваюсь. Я не боюсь ее. И не собираюсь стараться ей понравиться. Мне все равно, что она обо мне думает. Если ей хочется верить, что я с Иваном из-за его денег, то пускай. Я не буду ничего доказывать этой женщине. Она мне никто.

Но в воздухе сквозит напряжение. Я чувствую, что Ване неловко. Он не хочет обижать ни меня, ни Аллу, потому что мы обе ему дороги. А как между нами балансировать, он еще не придумал.

— Инга, выпьешь с нами чаю? — осторожно спрашивает у меня Ваня.

Я стискиваю зубы. Я не хочу сидеть с Аллой за одним столом. Я бы предпочла уйти в комнату. Но только ради Вани выдавливаю из себя:

— Да, спасибо.

Я пересаживаюсь за стол. Пока Ваня готовит чай, я рассматриваю свои ногти. На Аллу демонстративно не смотрю. А вот она не спускает с меня глаз. Мне кажется, Алла даже дышать перестала. Она сейчас прожжет во мне дыру. Боже, до чего же противный и едкий у нее взгляд. Как будто в душу смотрит.

Наконец-то Ваня разливает всем по кружкам чай, ставит на стол пирожные и садится рядом со мной.

Нелепость ситуации зашкаливает.

— Я приехала поговорить с тобой, — не притронувшись к кружке, Алла обращается ко мне.

Я вынуждена поднять на нее лицо. Моя биологическая мать сейчас выглядит чуть мягче, чем обычно. Нет вот этой жестокости в глазах, которую я видела раньше.

— О чем? О том, что я с Иваном из-за его денег?

Ваня начинает нервно кашлять. Я рассказала ему, для чего Алла приходила в прошлый раз. Ваня попросил меня не брать это в голову.

— Нет.

— А о чем тогда?

— О том, как двадцать четыре года назад я родила дочку.

Меня простреливает молнией. Я хватаюсь пальцами за край стола и почти вонзаю в него ногти. Сердце быстро затарахтело.

— Мне это неинтересно.

— А ты все равно послушай. Очевидно, ты не знаешь правды.

Горло стягивает колючей проволокой. Ваня опускает ладонь мне на колено и как бы дает понять: не бойся, я с тобой. А когда Ваня рядом, мне правда ничего не страшно.

— Двадцать шесть лет назад, — не дожидаясь от меня реакции, Алла начинает рассказ, — я окончила экономический факультет и устроилась бухгалтером в одну небольшую компанию. Руководителем там был молодой красивый мужчина. Я сразу влюбилась в него. Вот только он был женат, но все время рассказывал мне, как ему плохо живется с женой, что они вот-вот разведутся. Ну, типичная лапша на уши от женатого мужчины, который захотел гульнуть на стороне. Я верила. У нас закрутился бурный роман, он повысил меня до главного бухгалтера и сразу стал просить как-нибудь так сделать, чтобы платить поменьше налогов. Я наивная влюбленная дурочка подделала налоговую отчетность. Так как опыта в таких делах у меня не было, мой обман быстро раскрылся. В компанию пришла налоговая проверка, завели уголовное дело, а меня как главбуха отправили в сизо.

Алла делает паузу. Ни она, ни Ваня к чаю не притрагиваются. А вот я делаю быстрый нервный глоток и тут же об этом жалею. Кипяток обжигает язык и огненным комком проваливается по пищеводу в желудок.

Я не понимаю, для чего Алла все это мне рассказывает. Мне нет никакого дела до ее биографии.

— Начальник вышел сухим из воды, дал взяток, кому надо, и всех собак повесили на меня. В сизо я узнала о том, что беременна.

А вот теперь по позвоночнику пробегает неприятный холодок. В поисках защиты я смотрю на Ваню. Он накрывает мою заледеневшую руку своей.

— Мой возлюбленный от меня открестился, сказал, чтобы я не звонила ему и не беспокоила его. У него жена, семья, дети, и до моих проблем ему нет никакого дела. На седьмом месяце беременности меня приговорила к четырем с половиной годам среднего режима и этапировали в колонию на Урале.

Меня начинает бить озноб. Мысли хаотично жужжат в голове. Теперь я сама вцепляюсь пальцами в ладонь Вани и растерянно гляжу на него. Иван также ошеломлен рассказом Аллы, как и я.

— Моя мама поехала следом за мной и сняла в городе квартиру. Мы решили, что я рожу ребенка, и мама сразу его заберет. Несмотря на все обстоятельства и предательство отца моего ребенка, я очень любила своего малыша и ждала его. Несмотря ни на что, это был желанный и любимый ребенок.

Я замечаю, как до этого сухой и спокойный голос Аллы надламывается, а ее глаза становятся чуть влажными.

— Роды у меня начались на три недели раньше срока. Я не смогла родить в тюремной больнице, потому что гинеколог отсутствовал. Не помню уже, почему. Меня повезли под конвоем в городской роддом. Там я родила девочку. Мне даже не дали подержать ее на руках. Акушерка только приложила ее к моей груди на несколько минут. После этого девочку унесли, а меня повезли обратно в тюрьму. Моя дочка должна была остаться в роддоме на несколько дней, пока я не свяжусь со своей мамой, чтобы она ее забрала. Но связаться с мамой не получилось. Она умерла за день до родов. Мой адвокат обнаружил ее тело на кухне съемной квартиры. Маму разбил сердечный приступ.

Мне отчаянно не хватает воздуха. Я делаю глубокие вдохи, но такое ощущение, что кислород в комнате заканчивается. Начинает кружиться голова. Комната крутится передо мной, как в центрифуге. Я хватаюсь обеими руками за горячую кружку чая. У меня ледяные ладони, как будто я стою голая на тридцатиградусном морозе.

— Встал вопрос, что делать с моей дочкой. Забрать ее в колонию я не могла, тогда не было условий для содержания заключенных с детьми. Сейчас, насколько я знаю, почти в каждой женской колонии такие условия уже есть. Но двадцать пять лет назад их не было. По крайней мере в той колонии, в которой я сидела. Может, в каких-то других такие условия были, не знаю.

Я делаю еще глоток чая. На этот раз маленький и осторожный. Но меня так знобит, что кипяток приходится кстати.

— Меня вызвала начальница тюрьмы и сказала, что мою дочку должен кто-то забрать. А забрать ее никто не мог, потому что папа сначала занимался транспортировкой маминого тела в Москву, а потом с горя начал пить. Единственным выходом было отправить мою дочку в дом малютки. Но для этого мне надо было написать от нее отказную на имя главврача роддома. Начальница тюрьмы, сказала, что это чистая формальность, и эта отказная ничего не значит. По закону у роженицы, которая отказывается от ребенка в роддоме, есть полгода на то, чтобы передумать, и забрать ребенка обратно. Мне эти полгода были нужны, чтобы уговорить папу забрать мою дочку. Ну или найти других родственников, которые согласятся это сделать. Несколько месяцев я спрашивала всех родственников и знакомых, кто может на время взять мою девочку. Никто не хотел такой ответственности. А потом однажды меня вызвала начальница тюрьмы и сказала, что моя дочка умерла.

У меня внутри все опускается и скручивается в тугой узел.

— Я отсидела свои четыре с половиной года и вышла на свободу. Из колонии я отправилась сразу на кладбище и увидела могилу своей дочки. Это была классическая заброшенная могила, за которой никто не ухаживал. На покосившемся кресте было написано имя моей дочки: Олевская Мария Алексеевна. Так я двадцать четыре года жила с мыслью, что моя дочь умерла в доме малютки. Я ведь сама видела могилу. Да и зачем бы мне врали, правда? Кому нужно воровать моего ребенка?

Алла делает паузу и с глубокой грустью в холодных глаза смотрит на меня.

— А потом появилась ты, Инга. Ты очень сильно похожа на мою прабабушку. Просто одно лицо. А еще ты стала говорить про мою дочку. Про нее никто не знал, кроме моего мужа. Все это вызвало во мне подозрения. И надежду, что на самом деле моя девочка не умерла. Я полетела в тот город. Я только что вернулась. Из аэропорта сразу к вам. Знаешь, зачем я летала в твой родной город, Инга?

— Зачем?

Я сама удивляюсь тому, как звучит мой голос. Сипло.

— Я выкопала могилу своей дочки и вскрыла гроб. Он оказался пуст. У меня есть все основания полагать, что моя Маша жива. И я обязательно выясню, зачем меня так жестоко обманули. Начну с директора дома малютки. Не знаю ее фамилии, помню только имя: Галина Ивановна. Я один раз разговаривала с ней по телефону, хотела спросить, как дела у моей Машеньки, все ли у нее хорошо. В разговоре я изо всех старалась убедить Галину Ивановну, что у моей дочки хорошая генетика и наследственность. Что я не убийца, не наркоманка и не непутевая мамаша, которая бросила своего ребенка. А что я приличная девушка, которая оступилась по неопытности, и что дочку свою я люблю. Видимо, кому-то очень понадобился ребенок с хорошей генетикой, поэтому таким жестоким образом у меня решили забрать мою дочку.

Мне невыносимо все это слушать. Галина Ивановна — это моя тетя, сестра моей мамы. Она много лет была директором дома малютки в нашем городе, пока ее не отправили на пенсию.

С громким звуком я отодвигаю стул и встаю из-за стола. Меня трясет. Я подхожу к окну и опираюсь ладонями на подоконник. На мои плечи опускаются теплые сильные ладони. Ваня стоит у меня за спиной.

То, что я сейчас услышала, не укладывается в голове. Какой-то бред. Может быть такое, что Алла лжет? Вполне. Я ей не доверяю. Вот только зачем она лжет? Чего хочет добиться этим?

Я стараюсь сглотнуть ком в горле. В носу щиплет, в глазах колет. Я едва держусь, чтобы не разрыдаться.

Она сказала, ее дочку звали Мария?

От этого меня начинает трясти еще сильнее. Мое имя Инга, а не Мария.

— Я вам не верю, — хриплю. — Ни единому вашему слову не верю. Вы лгунья.

— Инга, пожалуйста, не надо, — шепчет мне на ухо Ваня.

— Она лжет! — вскрикиваю и сбрасываю с себя его руки.

Мне кажется, или Ваня действительно на ее стороне? Если так, то наши с ним отношения завершены сию же секунду.

— Я не собираюсь оставлять это просто так, — спокойно говорит Алла, смотря на меня. — У меня незаконно отобрали моего ребенка. Я их всех посажу. Начну с директора дома малютки. Ну и далее всех причастных. Возможно, на суде они признаются, чтобы скостить себе срок. Надеюсь, им ты поверишь, раз не веришь мне.

Я больше не в силах держать слезы. Они заструились по лицу.

— Нет, не смейте, — грозно предупреждаю Аллу. — Не смейте трогать Галину Ивановну.

— Это еще почему?

— Потому что она сестра моей мамы!

Лицо Аллы проясняется.

— Ах вот оно что, сестра твоей мамы. Теперь стало понятнее. Только уточню: сестра твоей приемной мамы, так?

Я не хочу признаваться ей. Изо всех сил не хочу. Я не хочу, чтобы эта ужасная женщина знала, что я ее дочь!

Не хочу быть ее дочерью!

— Родители Инги погибли пару лет назад, — отвечает за меня Ваня. — После их смерти Инга узнала, что ее удочерили. Нашла документы. А потом из любопытства решила отыскать свою биологическую мать. Так Инга пришла к нам на собеседование.

Поверить не могу, что Ваня все ей рассказал.

Предатель!