Глава 40. Мышь

Ранее

Сегодня жарко невыносимо. Решаю, что ситцевый сарафан цвета спелой вишни длиной в пол будет в самый раз. На ноги нахожу черные туфли-лодочки, остальная обувь или потрескалась от времени и выглядела ужасно, или разлезлась от плохого качества.

В квартире мы со Славкой давно сделали ремонт. Бабушка не хотела нас сюда отпускать, но мне и брату нужно было учиться дальше, ей пришлось смириться.

Взрослая жизнь началась слишком рано, я уже в шестнадцать подрабатывала нянькой, но в маленьком поселке платили скудно, вот и пришлось рваться в город. Работать и поступать. Только Славка вечно влезал в неприятности и провалил вступительные, но бабуле мы об этом не сказали. Она до сих пор думает, что внук прилежно учится в институте физкультуры.

От старого ремонта осталась только люстра — ее мама покупала, и звонкие стекляшки, как слезки, до сих пор колышутся на сквозняке и распускают по залу радужные блики. Когда на улице солнечно — особо ярко блестит, словно что-то светлое и чистое приходит в наш дом. Пустой теперь и безжизненный. Наполненный мраком и все еще хранящий запах маминой одежды и сладкой крови.

Сцепив зубы, стараюсь не дышать, не втягивать флер, что не вывелся краской и новыми обоями. Он просто во мне, врос под кожу, и ничего с этим не поделать.

Первый год здесь было сложно находиться. Я почти не спала, все мерещилось, что отец встает над кроватью высокой жуткой тенью и душит меня, душит. Залезает сверху и…

Брату несколько раз пришлось ловить меня с кровати, потому что я вертелась во сне и кричала. Даже синяк ему под глазом поставила однажды, так брыкалась и не могла проснуться от кошмара.

Выхожу в зал и рассматриваю потертую краску под ногами. За три года уже и наш ремонт прохудился. Да что там? Разве мы, два нескладных подростка, девятнадцать и восемнадцать лет, могли сделать путево? И денег, что дала бабушка, еле хватило на дешевые обои и плохой клей. Местами в углах все вспучилось, сползло и потемнело от сырости, но пока не горит, а я даже с голыми стенами поживу — только бы брату стало лучше. Упертый осел. Не стану его слушать. Ишь! Собрался слепым остаться, я это не допущу.

На диване в зале, что сейчас перетянут светлым текстилем, спит Славка, а я в комнате, в прошлом родительской. Только ту кровать, на которой отец меня чуть не…, я выбросила на свалку и спалила, стоя на коленях в грязи и беззвучно плача о маме. Брат говорил, чтобы я выжгла все это из сердца, забыла навсегда, а у меня не получалось. Когда я плакала, Слава злился и уходил из дома. После чего я стала прятать эмоции, научилась страдать без слов и звуков, воя в подушку, кусая до шрамов пальцы. Научилась быть сильной, мне так казалось.

Хватит упиваться страданиями, это все равно не поможет, нужно решать проблемы, а не терзаться и жалеть себя.

Потому после больницы я занялась легкой уборкой: убрала дорожки, вымыла полы и перебрала посуду. Ту, что совсем потрескалась, отправила в мусорку. И поняла, что скоро нам со Славой не из чего будет есть, но разве это проблема? Проблема, когда родной брат навсегда останется в темноте, а внешнее, тарелки, шмотки, украшения — ерунда. И без этого можно быть счастливым.

Довольная свежестью квартиры, я хорошо выкупалась, волосы выпрямила утюжком, немного подчеркнула глаза старой тушью. Из помады только блеск нашла, я редко пользуюсь косметикой, разве что гримом на выступлениях. Чтобы губы были поярче, нарочно их искусала, а потом уже покрыла. Получилось очень свежо, я даже улыбнулась себе в отражение, будто вот-вот что-то случится невероятное.

Когда замираю у зеркала, от плеч до поясницы проходит горячая волна дрожи. Я не склонна к предчувствиям или интуиции, я даже не почувствовала в тот страшный день, что наша со Славкой жизнь расколется на две части: прошлое и пустоту. А вот сейчас меня словно облили кислотой и вздернули вверх, подкинули в небо, и я падаю на камни с большой скоростью. Кожа становится горячей, во рту собирается слюна, в глазах щиплет. Наверное, это страх. Если уж суждено сегодня лишиться девственности, то я хотя бы буду знать ради чего.

За час до моего отъезда, приходит новая смс от Геннадия Николаевича:

«Олег заберет тебя возле подъезда. Будь готова».

И я сажусь ждать. Сжимаю и разжимаю руки на коленях и понимаю, что мои пальцы не эталон красоты, а времени чистить и скрасить нет. Нахожу в тумбочке ножнички, срезаю коротко, хорошенько с мылом натираю и… Ужас, я похожа на бабульку с обрубками. Но что теперь? В салон сходить я не успею, да и денег нет на такую роскошь. Надеюсь, что на мои руки мужчина смотреть не будет.

Когда приходит еще одна смс, я уже еле дышу. Лицо горит, кожа покрывается легкой пленкой пота, а мышцы гудят от желания ходить туда-сюда по комнатам, а еще лучше — сбежать.

Олег ведет молча. Молча открывает мне дверь. Молча показывает, куда нужно пройти. На улице сереет, и, заходя в дверь, я оборачиваюсь назад, чтобы лучи солнца упали на лицо и согрели меня изнутри. Наверное, утром я стану другой. И тепло мне уже не поможет. Но сейчас достаточно жалости.

Срываюсь с места и уверенно захожу внутрь.

Меня встречает невысокий мужчина, с лысиной на темечке. Он в строгом сером костюме, лицо кажется довольно добродушным.

— Агата Миронова? — уточняет он, проводя меня вглубь помещений. Я киваю и незаметно скручиваю ремни на сумочке. Хотя мужчина все равно бросает взгляд на мои пальцы и слабо усмехается.

Мы поднимаемся на лифте, потом еще идем куда-то, пока не попадаем в большой, украшенный богато, зал. Роскошные люстры, сверкающий паркет. В торце одной из стен небольшая сцена и по потолку идут, спрятанные по углам, растяжки света. Перед сценой оставлена площадка, подозреваю, что для танцев.

Весь зал заставлен столами. Белые скатерти, высокие бокалы. Шик, блеск, которого я никогда в жизни не видела.

Здесь все иначе смотрится, не так, как в том доме-притоне. Здесь все… светлее, что ли.

И это потрясает так, что я, раскрыв рот, замираю в центре зала. Дверь с одной стороны распахивается, и внутрь проходят люди. Уточненные. Изысканные. Мне даже стоять рядом с такими страшно, я буду бояться испачкать их.

Но жадно разглядываю, потому что смотреть в кино — это одно, а увидеть своими глазами настоящих олигархов — другое. Будто провалился в сказку.

Наверное, я слишком привыкла, что не заметна для остальных, потому не сразу понимаю, что глазею неприкрыто и нагло. Толчок в плечо заставляет меня отступить, а потом кто-то с диким хохотом влетает в меня, разворачивает и прижимает к себе.

— Видишь, я с девушкой? Не лезь ко мне!

Я поднимаю голову и разглядываю высокого мужчину в светлом пиджаке. Белоснежная рубашка идеально выглажена, из-под ворота выглядывает сильная шея, а его улыбка, направленная не на меня, сияет кристальной чистотой. Он смотрит куда-то мне за спину, а я делаю вдох и не могу выдохнуть — такой он… красивый, неземной. Я таких вблизи никогда не видела. Будто принц из сказки про Золушку, только волосы немного темнее, немного вьются и смешно топорщатся на челке.

— Скотина ты, Коршун! — летит мне в спину истеричный высокий голос, и мужчина переводит на меня пронзительный серебристый взгляд.

— О, какое чудо мне попалось в руки, — бархатистый тембр становится еще ниже, еще глубже, кажется, отдается вибрацией в моей груди. Такой сильной, что я теряю равновесие, но мужчина ловко удерживает меня в объятиях и разглядывает лицо. — Тебе говорили, какие горячие у тебя глаза?

Мотаю головой и все еще не дышу.

— А какие, — склоняется, — манящие губы? — теплый воздух обрушивается на кожу, и я со всхлипом вдыхаю. Аромат его дыхания, наполненный терпкостью и сладостью одновременно, запах парфюма, что-то мускусное и свежее. Сокрушительное. Вкус моего безумия, что на кончике языке будто перец чили: жжется и хочется еще. Я бы хотела вот так сойти с ума. Так сладко и упоительно, что забываешь обо всем на свете.