Глава 55. Коршун

Время остановилось.

Я как-то живу дальше, бухаю по-черному и ничего не жду от Завтра. У меня нет Сегодня, нет Вчера. Ничего не хочется, только утопить свою боль в стакане виски, разбить кулаки в кровь, выйти во двор и рубить дрова, пока мышцы не начнут лопаться.

Никому я не нужен. Ни-ко-му. И я сам виноват в этом.

Агата была призом, настоящим алмазом среди ширпотреба, а я разглядел это слишком поздно. Сначала бил ее всячески, жестоко ломал, унижал и угнетал, а потом ждал взаимности? Глупец. Правильно она сделала, что послала меня. Все правильно.

Егор увез ее и больше не вернулся — тоже бросил, падла.

И через какое-то время, день прошел или два, не знаю, я был в жутком угаре и тьме, приезжает отец со свитой и женой под ручку.

— И какого хрена вам нужно? — говорю им с порога, ухожу прочь, не стесняясь своего ободранного и потного вида. Наливаю себе полный стакан какой-то бодяги, потому что виски и коньяк закончился еще вчера, а новое купить мне не за что — я же нищий бомж. Смотрю, как волнуется жидкость на поверхности и напоминает цвет глаз той, что вырвала из груди сердце.

Не любит. Не любит. Вранье все. Всего лишь игра.

И я ее не люблю. Не люблю. Я все придумал. Придумал!

— Чтоб тебя, — швыряю стакан куда-то в проход, под лестницу, там уже горка стекла накопилась. Выпиваю мерзкого пойла из горла.

— Здравствуй, Руслан.

— Как официяльно, — кривляясь, покачиваю перед ним бутылкой. — Хочешь? Не? Как хошь… — падаю на диван и еще заливаю в себя горячительного. — Что надо, — неприятно морщусь, — господин-барон Коршунов?

— Возвращайся домой, — хмуро говорит отец. Осматривает погром, что я тут устроил, прикрывает нос локтем. Чистюля несчастный.

— Правда? Изволите? А я думал, что у меня дома нет. Я же Пух. Пустое место.

Отец смахивает пылинку с лацкана пиджака. Костюм сидит на нем идеально, с иголочки, брюки и рубашка выглажены, туфли блестят, будто натертые воском.

— Не выделывайся. Садись в машину, поехали домой.

— Минуточку, только бухлишко допью, — поднимаю бутылку и, скалясь, признаюсь: — А я переспал с твоей женой. От так от.

Папа бросает взгляд в Ларису. Та мотает зализанной головой, опускает тонкие губы, глаза бегают туда-сюда, какая театральщина, и испуганно прикрывает руками грудь.

— Та не с этой! Фе… Эта и без меня ноги раздвигала прекрасно, — запиваю сказанную горечь, но спиртное встает поперек горла ядерно-горящей рекой. И Агата спала со мной из-за денег. Все сучьи бумажки, чтобы они пылали ясным пламенем. — Помнишь, как ты меня наказал, папуля, когда я к матери поехал? Вот, а я отомстил — нагнул твою шалаву-Аллочку. Подавись своей местью, я тоже умею наказывать.

— Сучонок, — шипит он. Я знаю, что бывшая отсудила у папы пару миллионов кровных, якобы за его измену, хотя сама гуляла по-черному.

— Твоя школа.

— Да что ты знаешь о мести, облезлый котенок? — говорит он мне и пренебрежительно машет жене. — Уйди в машину. Нам поговорить нужно. Наедине.

— Но, — лепечет Лариса, а когда сталкивается со взглядом отца все-таки уходит, виляя задом. Я порочно присвистываю.

— Надо бы и Ларочку попробовать… Тебе же плевать под кого меня класть, а я же так падок на твоих женщин. Агату тоже в свой арсенал теперь запишешь?

От упоминания ее имени все тело пробивает крупной дрожью. Ненавижу.

— Закрой рот, — папа стоит напротив и жмет кулаки, а меня смешит его вид. Постарел, осунулся, лицо серое. Да кому он нужен, старый пердун? Только Ларочка и способна его удовлетворить ради пару сотен тысяч.

— Ты никого не любил, — вдруг понимаю я. — Так ведь? Гнался за деньгами, нагибал-трахал тех, кто тебе приглянулся, закапывал тех, кто мешал. Ты хотел от меня полного подчинения, как от остальных, но я с детства не слушался, противостоял. И чего ты добился своей властью? Наелся своего бабла? Не тошно?

— Ты купался в роскоши и бы не против такого расклада.

— Ты не знаешь меня. Ты меня не знаешь, ясно тебе?!

— Да мне плевать, какой ты…

Я обрываю его речь:

— Если я тебе не нужен был, почему ты забрал меня у матери? Почему не отдал ей?

— Потому что ты мой… — сбивается, — сын.

— Нет, — с грохотом ставлю на столик бутылку, встаю. — Ты хотел сказать «моя вещь». Собственность. Игрушка. Да только нелюбимые игрушки выбрасывают, а ты зачем-то сохранял. Лучше уж на улице остаться, голодным быть, чем вот так. Не знаю, за что ты меня ненавидишь, да и знать не хочу. Иди нахрен из моей жизни. Ничего твоего не хочу. Фирма моя по праву, я ее владелец, остальным подавись, папочка. Отдашь своим будущим детям, которые у тебя никогда не родятся, потому что эта сучка-Лариса сделает все для этого.

— Закрой рот! — громче, злее.

— Нет! — подхожу и тычу в него пальцем, но не прикасаюсь, потому что мне противно. С этим куском дерьма я жил под одной крышей, этому человеку доверял, хотел, чтобы он считал меня хорошим сыном. Когда-то… Когда-то очень давно. — Хватит. Я тебе никто, диктовать ты мне не будешь.

— Руслан, прекрати, ты ведь останешься ни с чем. Я же ради тебя старался. Зато ты взбодрился, посмотри, — он веселеет, в уголках глаз вспыхивают морщины, — в глазах жажда жить появилась.

Я сдавливаю кулаки и еще подступаю. Папа пятится, озирается на дверь, но личный охранник остался снаружи — они не думали, что я угроза для Коршуна. Зря-я-я…

— Мне от тебя ничего не нужно, — выплевываю ему слова в морду. — Разве что… правду скажи. Ты любил маму? Юлю, свою первую жену. Ты любил ее?

Он смотрит на меня с какой-то странной тоской, глаза налиты жидким серебром, губы поджаты, но в голосе нет фальши:

— Нет. Я любил одну женщину в жизни, но она выбрала другого.

— Так за что ты наказывал меня и мать? Она тебе изменяла? Что пошло не так, почему вы развелись?

— Я ее терпеть не мог, — признается, прячет руки в карманах, опускает глаза. Впервые за столько лет, вижу его замешательство и неуверенность. — Но это было очень давно, не вороши. Ты все равно ее никогда не найдешь.

— Конечно, — смеюсь ему в лицо, хватаю за грудки и толкаю в стену. — Потому что ее больше нет! Ты, мразь, не дал мне с ней попрощаться нормально. Ненавижу тебя. Ненавижу Агату, что согласилась на твою аферу. Всех вас ненавижу!

Он весело хмыкает, мол, я же говорил, что так будет.

— Убирайся! — отталкиваю его от себя, как что-то мерзкое и чужеродное. Отец почти падает. Забегает его охрана, меня оттягивают. Несколько долгих минут избивают, как мальца, а я не закрываюсь — пусть убьют меня уже, чтобы ничего не болело.

Папа их не останавливает, это его приказ, знаю. Иначе бы никто меня и пальцем не тронул, а здесь в мясо превращают. Хрустят кости, рвутся мышцы, ломаются зубы.

— Хватит, — слышу над головой голос отца, и меня отпускают. Боли не чувствую, потому что внутри все прогорело, изломалось, а снаружи осталась только оболочка без нервных окончаний. Я — пустышка.

Отце склоняется надо мной и приказывает:

— Проспись, залечи раны, хорошенько подумай и возвращайся домой. Повторять не буду.

— Пошел ты! — сплевываю кровь на пол и еле переворачиваюсь на живот, пытаюсь встать на локти. Мне хочется еще дотянуться до его рожи и влупить так, чтоб он не поднялся больше, но я падаю плашмя от тычка в спину и почти уплываю в кровавое море боли.

И когда свита вместе с отцом уезжает, а я через несколько часов могу подняться и умыть распухшую рожу, я все-таки возвращаюсь домой. К себе. Отец предусмотрительно оставил машину и охранника. Последний помогает мне забраться в салон и молча везет по указанному адресу.

Я не гордый, воспользуюсь золотой тележкой, но в последний раз.

Около калитки дома замираю. Именно здесь меня, голого и злого, высмеивали люди, когда Агата выгнала меня из дома, с плеткой. Унизила, растоптала, влюбила в себя, а потом вышвырнула. Как все они.

Именно здесь я встретил старую каргу, что пророчила мне невесть что… И все сбылось. Да только ради чего все это?

— Не прозрел ты еще, — скрипит за спиной знакомый голос. Я медленно поворачиваюсь, и холодею от ужаса, но на дорожке никого нет.