Глава 58. Коршун

— Я к отцу, — врываясь в офис, отодвигаю охранника. Готов драться, но добраться до Коршуна.

— Пропустите, — он выходит сам. Открывает дверь кабинета и пропускает меня внутрь. — Хорошо, что ты осознал.

— Нет. Я пришел к тебе за помощью. Мне нужны деньги. Ты заблокировал все счета, ты забрал у меня дом, офис. Все сделал, чтобы на колени поставить, но я встану, не гордый. Папа, помоги. Агата беременна, с ребенком что-то не так, нам нужны деньги.

— Я же тебе не отец, — он восседает на свое место, как царь, раскачивается на кожаном кресле.

— Я отработаю. Все сделаю. Только помоги.

— Брось ее, — ухмыляется, неприятно трет пальцы перед собой.

— Зачем ты меня об этом просишь? Почему ты ее так ненавидишь?

Отец отворачивается, губы поджимает и раскладывает ладони на столе, готов встать и уйти, я чувствую.

— Ты требуешь невозможного. Я не могу оставить ее в такой момент. Ей нужна моя поддержка, и я ее люблю. Люблю, пойми ты наконец. Не можешь помочь, скажи, но не трепай нервы, не тяни время, у меня его нет.

— Тогда не задерживаю.

— Сука… — все, что получается сказать. Бессонная ночь сказывается: у меня гудит голова, двигаюсь вяло, а в глазах мешается песок. Иду к двери, но, схватившись за ручку, все-таки задаю вопрос, который меня мучает последнее время:

— Почему именно Агата? Почему она? Не любая другая девушка с улицы.

— Потому что я знал, что ты ее не пропустишь, зацепишься.

— Ты намеренно ее подсунул?

— И оказался прав. Мы с тобой похожи.

— В чем? — поворачиваюсь к нему лицом и кричу: — В чем?!

Молчит. Так долго молчит, что я зверею.

— Отвечай! — хватаю что-то со стола и швыряю в стену. — Отвечай!

— Я любил ее мать, замуж звал, а она предала, за врага пошла. Родила ему двоих ублюдков, а меня отец женил на твоей матери, дочери известного хирурга, который через год после нашей свадьбы допустил ошибку на операции и убил пациента. А после еще круче: этот слабак сиганул с крыши, оставив дочь с плохой репутацией и с минусом на счету. Я! — он бьет себя в грудь, — закрывал его, алкаша драного, долги! Я тогда был слаб, еле удержался на плаву, а Юля, когда застукала меня с любовницей, закатила истерику. Хотела тебя забрать, — он смеется, как больной. — Но я не позволил. Никто не смеет забирать мое.

— Ты, — подхожу к нему, наклоняюсь через стол, он в страхе шарахается. — Ты узнавал о ее жизни, когда под меня клал? Ты наводил справки, как Агата выживала с отцом, который ее колотил, а потом убил твою возлюбленную?

— Узнавал! Если бы жила со мной, она была бы жива. Сама выбрала его! Почему?! — отец срывается на хрип, колотит стол кулаком.

— Ты так ничего и не понял. Тебе нужны только бабки и власть, тебе нужно подчинять других, а ей, скорее всего, нужно было что-то другое. Или было что-то, чего мы не знаем, но ты слепец… Да что ты, я такой же. Как бы мне хотелось, чтобы в венах не текла твоя кровь, — поворачиваюсь к нему спиной.

— Но она там есть, и ты мой сын! Бросишь ее, я все верну, будешь держать город, займешься любым бизнесом.

— Мне. Ничего. От тебя! Не. Ну-жно, — говорю по слогам.

— Ты мой… сын, — повторяет жестко. — Не смей со мной так говорить, — его лицо морщится, краснеет.

— Больше нет, — иду к двери, открываю ее и бросаю через плечо: — Ты не только сына потерял, но и дочь. Живи теперь с этим.

Он еще кричит что-то вслед, но я иду прочь. В кармане звонит телефон, я отвечаю мягко, чтобы мышку не расстраивать, а сам колочусь от ярости.

— Умер плод, — говорит она тусклым голосом.

И рука сама обрывает связь. Я как раз на лестнице, между пролетами. Изо рта рвется звериный крик, падаю куда-то в угол и плачу. Это я во всем виноват. Я виноват.

Пожалуйста, хватит! Я все понял. Я все понял! Прозрел. Хватит нас мучить!

Немного успокоившись, еду к Агате. Болтаюсь в поезде около четырех часов. Я не ел второй день, не помню, когда пил воду, когда спал. Чувствую себя оборванцем, на меня озираются люди, точно как я когда-то на бедняков.

Агата не выходит ко мне, а меня к ней не пускают, мол, нельзя. Подозреваю, что мышка попросила.

Все-таки нахожу лечащего врача, узнаю, что нужно для прерывания замершей беременности, сколько привести денег, сколько Агате здесь находиться.

Неделя. А денег вроде и немного по меркам Коршунова, а по уровню Пуха — состояние.

За душой ни копейки. Выхожу на площадь перед корпусами и не знаю, куда идти. Отец все забрал.

Знакомая мелодия, которую сочинила мама, прорывается сквозь мутные и путанные мысли. Смотрю на зажатую в руках мобилку.

Тетя Варя?

— Приезжай, придумаем что-то, — говорит она, выслушав до конца мой рассказ.

Выключаю связь, устало веду головой, растираю шею, и замечаю впереди знакомую бабку с кудрями. Стоит за забором больницы, возле куста туи, и смотрит на меня глазами-бусинами. Черными такими, злыми.

Сорвавшись на бег, лечу по плиточной дорожке, переворачиваю мусорный бак, натыкаюсь на прохожего с большим пузом, заворачиваю за ограду и таращусь в пустоту.

— Оставь меня в покое! — кричу и пугаю прохожих. Кто-то крутит пальцем у виска, а я, отмахнувшись, ухожу прочь.

Мне нужно Агате помочь, хватит страдать и терзаться. Бабка-провидица уж точно с деньгами не поможет.

Покупаю на последние копейки обратный билет. В дороге снова и снова набираю Агату, но она упорствует.

Вскоре мне отвечает синтетический голос: «Абонент выключен или находиться вне зоны действия сети».

Ей плохо, знаю. Она защищается так. Я смогу достучаться, смогу, просто не сразу.

Тетя встречает на вокзале и сокрушенно качает головой.

— Коршунов неисправим, но мы и без него справимся. Сегодня, Руслан, вспомни, кто ты есть на самом деле.

Мы подъезжаем на такси к клубу, когда уже глубокая ночь. Белую рубашку мне привезла сестра, помогла с прической и синяками. Ловко замазала тональным кремом, а потом и руки обработала.

— Я не смогу играть. Я никогда этого не делал публично.

— А ты закрой глаза, — говорит Оля ободряюще, выталкивая меня за кулисы. Из зала доносятся хмельные голоса. Кто-то читает стендап, народ ржет, улюлюкает. — Представь, что в зале сидит только Агата. Играй для нее.

И я держу это в уме, пока играю. Только для мышки. Играю все, что помню, все, что умею. Не сильно много, но на минут сорок хватает. Пальцы горят и болят от напряжения и усталости. Как я выдержал, не представляю.

И перед последней композицией дотягиваюсь до микрофона, что все время висел над головой, и объявляю:

— Эту песню еще в детстве мне подарила мама, а сегодня я хочу подарить своим женщинам: тете Варе, сестре Оле и… — делаю вдох. Знаю, что она не услышит, но так хочется докричаться до Вселенной. — Для любимой Агаты. Настоящей. Единственной. Невесты…

Мелодия разливается густой рекой звуков, пальцы сами поют, сами двигаются, а я плачу без голоса. Отпускаю себя.

Быть слабым так просто.

Быть сильным так просто.

Все просто, пока есть вера. Верить нужно, иначе зачем жить?

И я верю, что Агата сможет меня простить.

Собрав деньги, через неделю еду назад, к больнице. Оплачиваю и жду выписки Агаты. Час, два, три…

Меня просят выйти на улицу, и там я натыкаюсь на машину Давида. И все понимаю.

— Руслан? — искренне удивляется врач и замолкает, переведя взгляд за мою спину.

Мне все равно, что он приехал, что Агата позвала его, а не меня. Поворачиваюсь, обжигаюсь о застывший янтарь, иду к ней, как по тлеющим углям.

— Агата… — между нами полметра, но будто бесконечность. — Зачем ты так?

— Уходи. — Ее лицо исхудало, она бледная, изможденная. — Не судьба, Руслан.

— Как так? Вышвыриваешь меня?

— Именно. Ты не хотел этого ребенка, он умер, все сбылось. Ты хотел, чтобы я ушла, я ухожу. У нас нет будущего. Не могу больше тебя видеть, мне слишком больно от этого.

— Я хотел его, неужели ты не слышишь? Не видишь?

— Ты бросил трубку! — она устало поднимает руку, зажимает рот.

— Я был в шоке, — ненавижу оправдываться, и эти слова кажутся ядом в горле. — Агата, скажи честно, ты любишь меня? Хоть что-то чувствуешь? Тогда, в больнице, перед УЗИ, ты дала мне шанс… Зачем?

— Не хотела оставлять ребенка без отца, — рвет мое сердце на куски. Я чувствую, что она лжет, но понимаю, что она уже все решила.

— Знай, что я все равно тебя люблю. Ты сделала меня своим рабом. Укротила. Приручила. Можешь выбросить, если я тебе не нужен.

— Больше не нужен, — она проходит мимо, подальше, чтобы не зацепить плечо. Садится в машину Давида, и они уезжают.