Глава 40

«Ты гибель моя, ты гибель моя! И нету мне спасенья, нету мне прощенья. Ты гибель моя, ты гибель моя, И нет во мне раскаянья, а лишь отчаянье одно…» Мюзикл Нотр-Да́м-де-Пари́ Операция длилась почти десять часов, и все это время я не могу отойти от нее. Дашу перевезли в реанимацию, Ганс привез наличные, и вот я сижу в коридоре и войти к ней не решаюсь. Я вижу через стекло, как Даша спит. Такая спокойная и вся в этих трубках. Кровь Беркута, на удивление, не оказалась ядовитой и подошла. У всего будут последствия, но Даша жива, и сейчас это главное. Ганс уехал, он едва на ногах стоял, я отправил его домой. Соловей звонил, он не нашел тех упырей, так же как и Гафар не нашел Брандо. И проблем так много, но я не могу сейчас ни на чем концентрироваться, кроме своей предательницы. А ведь утром я еще давай ей шанс. Я не знал всей правды и не хотел ее знать. А теперь знаю – и что, мне легче от этого стало?! Нет, хуже в тысячу раз просто, и я уже не смогу ее простить, но и ненавидеть в чистом виде тоже не способен. В реанимации тихо, снуют туда-сюда медсестры, пищат приборы. Я заплатил столько, что мог бы купить это отделение, но что стоят деньги? После всего случившегося просто инструмент. Когда-то я хотел спасти сестру, но денег у меня не было. Может, будь они, Маша бы выкарабкалась, прожила еще, а теперь ее нет, и матери тоже. Я один, и только эта девчонка у меня была, и то недолго. Когда мы были с Дашей, я думал, все серьезно. Нет, все серьезно и стало, только еще и очень страшно в итоге. Фари. Он бы никогда меня за это не простил. Брандо, видать, тоже не смирился. Он хотел забрать Дашу, я не отдал. Он психанул, и я понятия не имею, где он и что делает. Моя предательница еще не отошла от наркоза. Вся в бинтах, руки в капельницах, в носу трубка. Кажется, я недавно видел уже все это, но тогда было только плечо, и Даша совсем недавно перестала носить повязку.Вхожу в ее палату, осторожно шагая по белой плитке. На ногах бахилы, на плечи наброшен белый халат. А теперь огнестрел, и столько крови она потеряла. Я видел, что парни хотели что-то сказать, но молчали. Никто не давал никаких гарантий, и я сам знал, что их просто нет. Ее бледные ладони лежат на пододеяльнике, я подношу руку, но коснуться ее не могу. Я не могу просто. – Ты меня предала. Ты в мое сердце влезла и все там поломала! Я ради тебя бы все сделал, ВСЕ! Зачем ты так, Даша? Что я тебе сделал? У меня было все: работа, Прайд, друзья, и ты пришла. Ты разрушила на хрен мой мир – и как мне тебя не ненавидеть?! Наклоняюсь ниже, прямо к ее прекрасному, нежному лицу. Горит все внутри, а ведь я ее обожал. Целовал, ласкал, обнимал! У нас были с ней ночи любви, а не секса. Всегда, каждый, мать его, раз была только любовь. А потом что случилось? Все рассыпалось, разбилось, сгорело дотла. И словно не было Воробушка красивого, я ее просто на хрен поломал. Своими руками, своими поступками, и если бы не Валера тогда, то она бы даже до этого дня не дожила, от нее бы ни хрена уже не осталось. Ее ресницы трепещут, губы бледные, слабо пульсирует венка на шее. – Молчишь? Хорошо, молчи и послушай: ты моя предательница! Лучше бы в меня та пуля попала, потому что я не могу видеть тебя! Я не могу знать, что обожал тебя, а ты меня предала! Черт, как же я ненавижу тебя! Знала бы ты, Даша, как я тебя ненавижу, нелюбимая. Я никогда тебя не прощу! Ты слышишь меня? Никогда! Сжимаю зубы, а после вижу, как прибор рядом с Дашей начинает пищать. Мигает дико, орет, и эта хрень с сердечным ритмом кривой стала, словно горный хребет. – Даша? Что такое, Даша… Пытаюсь понять, что с этими аппаратами, а после вижу, как шкала эта ровной стала. Совсем. – Даша! Черт! Помогите! – ору на всю реанимацию, и вбегает медсестра. – Чего вы кричите, что такое? – Аппарат ее сломался. Медсестра подходит и быстро все проверяет, тогда как я с трудом дышу. – Что-то трогали? Что-то повредили? – Я ничего не трогал! Я просто… просто говорил с ней! Замени эту хрень, она не работает! – Это не аппарат… боже, у нее сердце остановилось! Так, выйдите из палаты! Реаниматолога сюда, быстро! Павел Григорьевич! – кричит медсестра, и я охреневаю. Мне просто, мать его, кажется это каким-то кошмаром. А дальше прибегают врач, еще медсестры. Меня выталкивают в коридор, и я вижу через стекло, как они мою Дашу обступили со всех сторон. – Что случилось, Лера? – Павел Григорьевич, девушка сегодня поступила с огнестрельным, после операции прошло два часа! Стабилизировали, но стало хуже. Мне кажется, я уже все самое страшное видел, но нет. На похоронах Фари было жутко, но это жизнь, а здесь я понимаю, что вот сейчас она на грани, а до этого была стабильная. До того, как я к ней зашел. Воробей все слышала. Уверен, Даша все слышала прекрасно – и вот ее ответ. – Что с ней?! Блядь, да вы можете сказать, что с ней такое?! – ору на всю реанимацию, я чувствую, как меня всего колотит. И хуже всего то, что я не знаю, чем ей помочь. Я, блядь, ни хрена уже не понимаю, все было уже хорошо. Вижу, как врач быстро слушает ее, считает пульс. – Нет ритма. Асистолия. Готовь дефибриллятор. Делаем срочную реанимацию. Ампулы, медицинские приблуды, хирургические перчатки, лекарства, а я взгляд от Даши оторвать не могу. На этой большой кровати сейчас она кажется маленькой. Беззащитной и больше не способной обороняться от моей ненависти. Она просто девчонка. Та, которую я ненавижу. Моя нелюбимая. Даше на грудь ставят эти приблуды, а я стою и смотрю. Беспомощный охреневший ублюдок. – Отошли все от стола! Раз. Два. Три. Разряд! Кипит кровь, болит сердце, и дико просто хочется прижать ее к себе, хоть и понимаю, что это уже ей не поможет. Ничем. – Нет ответа. Вводим адреналин, быстро! – Сделайте что-нибудь. Помогите ей, помогите! Я заплачу… – говорю, но меня не слышат. Врачи что-то быстро ей колют. Слушают, смотрят на показатели, а они не меняются. Совсем. Я помню, как мой Воробей спорила, что она женщина. Помню, как она танцевала на стеклах. Как так играть? Как, блядь? Как мне помочь тебе, Воробушек? Беспомощность хуже ненависти. Это мой персональный ад. – Добавляем адреналин. – Павел Григорьевич, нет реакции… – Еще. Еще. Атропин два. Отошли от стола! Раз. Два. Три. Разряд! – Нет ответа. Мы ее теряем. – Что? Вы что… НЕТ, ДАША! Я помню, как она спорила со мной практически по любому поводу, и мне это нравилось. У Даши было свое мнение, она открыто глядела на все происходящее. Я также помню, как она смотрела на меня в той бильярдной. Точно загнанный зверь. И я хотел ее смерти тогда. Клянусь, я хотел этого больше всего на свете и чтобы ей было так же больно, как было мне. Чтобы она тоже захлебывалась в этой боли так же, как и я. – Да что ж такое, что с твоим сердцем, ну же, малышка, борись! – Даша, ты не можешь так со мной поступить. Живи, девочка моя любимая, я умоляю тебя: живи! Я все прощу тебе! Я все прощу… – говорю одними губами. Этого не должно было случиться. Не так, не сейчас, я сам должен был ее наказать! Позже. – От стола все. Разряд! НУ ЖЕ! Я помню, как Даша собирала цветы с пола, которые я топтал. Ей было их жаль, а мне не было ее жаль, когда я убивал ее. Дашу реанимируют без остановки. Просто снова и снова, тогда как я чувствую, что у меня лицо стало мокрое, от слез все расплывается, и эта чертова линия на мониторе. Она ни разу не дернулась, ровная, блядь, какой была бы моя жизнь без Прайда, а после врачи оставляют дефибриллятор. Главный смотрит на часы. – Все. Нет пульса. Прекратить реанимацию. Время смерти: двадцать три пятнадцать.