Глава 5. Под маской

Я ждала, что после ухода врача Натаниэль тоже покинет спальню, но он не двинулся с места. Просто стоял у окна, молча, глядя на меня с выражением лица, которое я не могла расшифровать. Это не было похоже на презрение или равнодушие, скорее, смесь различных эмоций.

На самом деле, мне было не до него. Мне не терпелось выяснить, действительно ли я что-то почувствовала в левой ноге или это был самообман, отчаянная попытка мозга найти хоть какую-то надежду. Я откинула покрывало, обнажив ноги, и начала осторожно ощупывать левую, двигаясь от бедра к колену, на сколько хватало сил наклониться без боли. Кожа была холодной, бледной, мышцы ослабевшие даже на ощупь. Три недели без движения сделали своё дело.

Я закрыла глаза, сосредоточилась, попыталась послать импульс вниз, к пальцам ноги. Напряглась, представляя, как нервный сигнал проходит по спинному мозгу, достигает мышц, заставляет их сократиться. Ничего. Пальцы лежали неподвижно.

— Доктор Кёртис — один из лучших специалистов в стране, — произнёс Натаниэль негромко, но достаточно чётко, чтобы я услышала. — Если он сказал, что надежды нет, значит, восстановление невозможно.

Я открыла глаза, посмотрела на него.

— И что вы предлагаете? Смириться?

Он сделал шаг ближе, сложил руки на груди.

— Упрямство и ложные надежды не помогут вам выздороветь. Они лишь усилят страдания, когда вы поймёте, что всё бесполезно.

Я усмехнулась. Конечно, что еще он мог сказать.

— Вам бы очень хотелось, чтобы я смирилась, — бросила я.

Он прищурился, ждал продолжения. Я не стала его разочаровывать.

— Вам бы хотелось, чтобы я навсегда осталась беспомощной сломанной куклой. Чтобы лежала в этой постели, дожидаясь смерти, и не доставляла вам хлопот.

Его лицо побледнело. Руки разжались, упали вдоль тела. Он сделал несколько порывистых шагов к кровати, и в его глазах полыхало что-то дикое.

— Нет, — голос низкий, почти рычащий. — Я этого НЕ хочу.

Слова прозвучали так яростно и искренне, что я застыла. Он замер тоже, будто сам себя испугался, будто сказал больше, чем собирался. Отступил на шаг, провёл рукой по волосам, убирая тёмные пряди, упавшие на лоб. Я видела, как напряжена его спина, как сжаты челюсти, как он из всех сил пытается вернуть контроль.

Потом он расправил плечи, разгладил сюртук, и лицо снова стало холодным, непроницаемым.

— Но это не меняет медицинских фактов, — произнёс он уже ровно, рациональным тоном, словно этого мимолетного срыва не было и впомине. — Доктор Кёртис ясно сказал — паралич необратим.

— Доктор Кёртис провёл поверхностный осмотр и проигнорировал мои слова о чувствительности, — перебила я.

— Вы почувствовали то, что хотели почувствовать.

Я закатила глаза.

— Избавьте меня от лекций на тему истеричных женщин, не способных отвечать за собственные ощущения.

Я снова наклонилась вперёд, попыталась аккуратно приподнять левую ногу за колено, используя руки как рычаг. Спина была слишком слабой, руки дрожали от напряжения. Я потянула сильнее, и тут омертвевшие за недели неподвижности мышцы предательски подвели. Тело качнулось вбок, я начала заваливаться, вскрикнула.

Натаниэль оказался рядом в мгновение. Подхватил меня, руки легли на плечи, на спину, удерживая, не давая упасть. Аккуратно усадил обратно, облокачивая на подушки, и я почувствовала, что руки его не грубые, какими я ожидала их почувствовать после той ярости, что мелькала в глазах минуту назад, а тёплые, уверенные и осторожные.

— Что вы творите? — возмущённо бросил он, но голос звучал не так резко, как слова.

Он всё ещё держал меня, убеждался, что я в надёжном положении, не упаду снова. Я подняла взгляд, встретилась с его глазами, и неожиданно почувствовала что-то странное, неуместное. Смущение. От близости, от тепла его рук, от того, как внимательно он смотрит.

— Врач предписал полную неподвижность, — добавил он тише.

Я высвободилась из его рук, отстранилась, и он убрал ладони, отступил, но не ушёл далеко.

— Неподвижность приведёт к атрофии мышц, пролежням, контрактурам суставов, — сказала я резко, может, слишком резко, но мне нужно было перевести разговор обратно на безопасную территорию медицины, подальше от этого странного ощущения его близости. — Через месяц я действительно не смогу ходить, даже если спинной мозг восстановится.

— Вы не врач, — возразил он, но уже без прежней уверенности.

— Неважно.

Я всё ещё чувствовала отпечатки его ладоней на плечах, как будто они оставили след на коже сквозь ткань ночной рубашки.

— Важно то, что я знаю: если не начать двигаться, я никогда не встану.

Он устало вздохнул, и в этом вздохе слышалось понимание, что спорить бесполезно, что я не отступлю.

— Дело ваше, — сказал он наконец. — Но не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Он направился к двери, и я не удержалась, пробормотала себе под нос:

— Что бы я делала без вашего разрешения.

Он замер на секунду. Плечи напряглись, но он ничего не сказал, не обернулся. Просто продолжил идти.

У самой двери остановился, положил руку на ручку, потом обернулся.

— Детектив Пенроуз вернётся на следующей неделе, — сообщил он ровно. — Он захочет задать вам вопросы.

Я кивнула.

— Я мало что смогу ему рассказать. У меня очень смутные воспоминания о том дне.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах снова мелькнуло что-то непонятное. Потом губы его дёрнулись в подобии усмешки, но не весёлой, а какой-то горькой.

— Как удобно, — бросил он.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я откинулась на подушки, закрыла глаза, чувствуя усталость. Три недели комы, слабое тело, паралич ног, муж, который возможно пытался меня убить, но при этом подхватывает, когда я теряю равновесие, и злится, когда я говорю, что он хочет видеть меня беспомощной.

Ничего не сходилось. Ничего не имело смысла.

Но одно я знала точно: я не собиралась лежать неподвижно и ждать, пока атрофия превратит меня в инвалида навсегда. Я начну работать над восстановлением прямо сейчас, сегодня же, несмотря на все запреты викторианских врачей и мрачные прогнозы.

Потому что если я хоть что-то поняла за годы работы реабилитологом, так это то, что тело способно на удивительные вещи, если дать ему правильную нагрузку и достаточно упорства.

А уж упорства мне было не занимать.