Глава 24

Сердце бешено колотилось. Я шла вперед, и каждый мой шаг отдавался в висках глухим стуком. Я остановилась перед ней. Дышать было нечем…

Несколько минут мы, молча, смотрели друг на друга, и между нами проносились все те годы, которые мы не виделись – мои первые шаги, выпускной, слезы от первой любви, которые утирала не она.

– Сонечка, – выдохнула Крылова. – Поздравляю тебя. Ты… ты такая красивая. Она протянула мне подарок: – Я не смею просить прощения. Я знаю, что не имею на это права. Ты меня никогда не простишь… и никто бы не простил. Я пришла только взглянуть на тебя. И отдать. Это… это твоё.

Я, молча, взяла коробку. – Открой, – прошептала она. – Пожалуйста, открой.

Я резко открыла коробку… Внутри лежала кукла. – Я купила её, когда носила тебя под сердцем, но так и не отдала, – голос Крыловой хрипел от волнения. – Ты выросла без меня, и я очень жалею об этом. Если бы я могла всё поменять… Если бы я только могла. Но я не могу. Соня, я просто хочу, чтобы у тебя было счастье. То, которого я не смогла дать.

Во рту у меня пересохло. Гнев, острый и колкий, подступал комом к горлу. – Ты опоздала, – воскликнула я. – Мне уже двадцать четыре, и твои сожаления мне не нужны.

Любовница моего отца смотрела на меня, и по её лицу текли слезы. Они просто текли, словно смывая все слова, которые она могла бы сказать.

– Ты знаешь, я каждый день… каждый день думала о тебе, – прошептала она, и в ее глазах читалась такая бездонная мука, что мне стало физически плохо. – Я не прошу у тебя прощения. Я не имею права. Я просто хотела… пожелать тебе счастья. Настоящего, большого. Чтобы ты прожила со своим мужем всю жизнь, чтобы вы любили друг друга всегда. Деток тебе желаю…

В этот момент к нам подошла Анна Васильевна: – Сонечка, дорогая, всё хорошо? – мягко спросила она, скользнув взглядом по заплаканному лицу незнакомки. Затем повернулась к нежеланной гостье: – Простите, а вы кто? Родственница? Не стойте тут, проходите за стол. Свадьба же!

– Нет… нет, спасибо, – испуганно пробормотала она. – Я уже ухожу.

Она посмотрела на меня последним, прощальным взглядом, в котором было всё – любовь, отчаяние, сожаление. – Будь счастлива, дочка. Прости меня за всё.

Она развернулась и почти побежала к выходу, сутулясь, словно стараясь стать еще меньше и незаметнее. А я осталась стоять с коробкой в руках, в своем испачканном белоснежном платье.

Я не стала её останавливать, потому что знала, что никогда не смогу простить. Лучше не видеть её, не слышать. Забыть.

– Мать? Соня, это твоя мать? – пораженно спросила свекровь.

Она не сводила глаз с удаляющейся, сгорбленной фигуры женщины, которая меня родила, и в её глазах появилось сочувствие. Она резко повернулась ко мне, молча, обняла за плечи, прижала к себе. – Сонечка… Дорогая…

Эта сцена привлекла всеобщее внимание. Я чувствовала на себе десятки любопытных взглядов. Гостей распирало любопытство… Некоторые из них, прикрываясь бокалами, шептались, украдкой кивая в мою сторону. Другие, под предлогом сходить в дамскую комнату, нарочито медленно проходили мимо, стараясь услышать, о чем мы говорим с Анной Васильевной. До меня доносились фразы:

«…Кто эта женщина?..»

«Боже мой, они с Соней, как две капли воды…»

Анна Васильевна, оглянувшись на гостей, выпрямилась. Её взгляд, скользнув по самым разговорчивым гостям, заставил их замолчать и отвести глаза. Она взяла меня под руку и громко, чтобы слышали все в радиусе нескольких метров, сказала: – Пойдем, Сонечка, поправим макияж. Ты же хочешь и на фотографиях быть красавицей?

Я кивнула, и свекровь повела меня в дамскую комнату. – Только не говорим там про мать. Не надо никому про это знать… Потом я приеду к вам в гости, и мы поговорим.

Я шла, сжимая в руках коробку с куклой. Как маленькая девочка в день рождения… И пока мы шли, я понимала, что забыть не получится. Ничего и никогда. Со временем я, возможно, смогу отпустить обиды, но забыть обо всем у меня не получится.