Время исцелять

Девять лет назад

В электричке Алевтина уснула. Проснулась, от того, что какая-то бабка уселась рядом и обратилась к ней:

— Видок у тебя не очень… кто тебя так, милая?

Девушка зло посмотрела в ее сторону и демонстративно отвернулась к окну.

— Ночевать есть где? — не унималась бабулька.

— Есть! — прошипела Алевтина.

Уж сейчас ей меньше всего хотелось с кем-то разговаривать или рассказывать о том, что случилось и почему ее лицо разбито, а губа опухла.

— Пойдешь ко мне ночевать. А то неприятности не заставят себя ждать. Тебе помыться надо. Я погрею воду. Денег с тебя не возьму! — бабулька еще раз осмотрела девицу и добавила: — Да с тебя и брать-то нечего! Кожа да кости! Ела хоть сегодня?

Алевтина, не глядя на бабушку, замотала головой, а та уже полезла в сумку, которую держала справа от себя на скамейке, вытащила пирожок, упакованный в пластиковый пакет, развернула и протянула попутчице.

Аля сглотнула и приняла угощение, ведь оно так пахло!

— С капустой! Мои любимые.

Бабушка огляделась:

— Скоро выходим. На Пролетарской. Так ближе идти, доедай быстрей.

Аля жадно проглотила пирожок и, когда бабушка привстала, то и она поднялась и потянулась к тяжелой сумке новой знакомой, чтобы помочь.

— Не надо. Я сама. Иди за мной, не отставай.

Алевтина поплелась за бабулей, и даже сама себе удивилась, что так быстро согласилась. И ведь страха никакого не было, как будто знала ее сто лет.

— Была раньше в Твери? — спросила Алевтину бабушка, когда они перешли через дорогу и направились к производственным обветшалым зданиям.

— Нет.

— Это Морозовский городок. Другое название — Двор Пролетарки, — бабушка довольно быстро шагала между обшарпанных запустевших зданий. — Начали стройку с текстильной фабрики, а потом появились и жилые казармы, и больница с роддомом, и театр, и типография, даже богадельня была! Я все это помню. Вся жизнь моя тут прошла. Каждую кочку знаю. И меня все знают. Вот тут голубятня была, — она махнула свободной рукой, — а вот и мой дом.

Все дома в округе были кирпичными, но в удручающем состоянии.

— Неужели тут живут люди? — спросила Алевтина.

— Люди везде живут. Выживают или живут, но везде. Человек такая скотина, что приспосабливается ко всему.

Они поднялись по железной широкой лестнице на третий этаж. Все стены были исписаны, а выбитые стекла заделаны фанерой. Алевтина заметила, что даже косметический ремонт тут не делали много лет. Зато у большинства квартир были одинаковые высокие деревянные двери — очень красивые, ей показалось, что за ними спрятана настоящая сказка, насколько они были не из этого мира.

Длинный коридор выглядел заброшенным, но на полу кусками был постелен новый линолеум, а стены вместо обоев обклеены новыми рекламными плакатами, выбивающимися из атмосферы бедности и разрухи. А потом из одной квартиры вышла женщина с ведром и бабушка с ней поздоровалась.

— Вернулись? А мы все уже запереживали! — охнула соседка, увидев бабулю.

— Да что со мной станет, Танюша?

— Как там Москва? Стоит? Награду получили?

— Да. И даже компенсацию выплатили. Гуляем!

Они прошли мимо шикарных панорамных окон, бабушка остановилась у двери, вытащила из кармана ключи и предложила Алевтине пройти первой.

— Проходи, твоя кровать справа. Комната небольшая, но нам с тобой хватит. Пойду погрею воду, тебе надо помыться. Грета, — бабушка протянула руку девушке.

— Алевтина…

Грета Львовна стала рассказывать о себе. О том, что все детство и юность прожила в «Морозовском городке» в казарме номер сорок девять. Здесь же она вышла замуж и родила сына.

— Таких людей, которые были, уже нет. Да и жизни такой уже не будет никогда. Мы все были огромная дружная семья. Одна моя бабушка жила в сто девятнадцатой казарме, другая в сорок седьмой.

Алевтина забралась с ногами на кровать, укутавшись одеялом. После душа, вернее обливания еле теплой водой из ковшика, который находился в общем туалете, она замерзла. Грета приказала ей «прыгать в кровать», а сама принесла чашку чая и еще один пирожок с капустой. Сама же села напротив, открыла бутылку вина, налила себе в граненый стакан и продолжила делиться с девушкой своей историей. Историей своей долгой жизни.

— Отец работал на старопрядильной фабрике, проверял чесальные машины. Мать — на ситцевой. Они влюбились, поженились и им дали комнату на четвертом этаже. После войны отцу предлагали современную квартиру, но они не согласились. У них тут был целый мир, мы очень дружно жили. В нашей казарме и еще в «Париже» — это та, которую я тебе показывала, — устраивали танцы. В «Париже» жила моя лучшая подруга Клава. Собиралась молодежь со всего рабочего городка, — Грета затянулась сигаретой и мечтательно закатила глаза. — У меня были капроновые чулки! Ах, какая я была красавица! И, конечно же, Гриша в меня влюбился. Все смеялись: Гриша и Грета, назовите еще сыночка Винегретом. Не знаю почему, но нам тоже было смешно. Молодые были. Когда молодые — все легко и просто!

— А почему казарму «Париж» прозвали? — спросила Аля.

— Да хрен его знает. Раньше мы шутили, что жизнь там была хорошая, как в Париже. Да кто его, тот Париж, видел, чтобы сравнивать? Красивая казарма… может, еще и поэтому. А в сорок восьмой казарме родился знаменитый певец, которые песни тюремные пел. Мишкой звали его, а фамилию постоянно забываю…

Грета замолчала, опять погружаясь в свои воспоминания.

Ее сына убили молодым, хотя сказали, что погиб. Муж Гриша ушел за ним через пару месяцев.

— Вот с тех пор я сама. Кое-как перебиваюсь. Умереть с голоду мне тут не дадут, знаю. Хоть и пьянчуги все, но жизнью друзей дорожат. Иногда вот нахожу постояльцев. Тоже ведь не каждый захочет тут жить. Славку год назад взяла, живет в соседней комнате, она тоже моя. Обещал мне платить каждый месяц, а сам только пьет. И выгнать не могу. Человек же.

Грета была необыкновенной! В ней сочетались и грубость, и нежность, она курила, пила, но при этом цитировала Пастернака:

— Все люди, посланные нам — это наше отражение. И посланы они, чтобы мы исправляли свои ошибки. Тогда они или изменятся, или уйдут из нашей жизни!

Она легко связывала слова «хрен», «душная козлина» и «цугцванг». Например, когда она описывала соседа Витьку, то называла его «псом смердящим», но когда он брал в руки гитару, то у нее от его музыки «разливался фриссон». Слово «фриссон» она произносила с долгим и томным придыханием.

А еще Алевтина чувствовала, что у Греты большое сердце и сострадание ко всем людям и в этом сердце живут великая боль и утрата по сыну и мужу.

— Ну а теперь ты! — приказала Грета, когда закончила исповедоваться. Кто тебя так? — он указала рукой на лицо девушки.

— Приемный отец…

— Отчим, что ли?

— Нет. Я из детдома. Они меня удочерили.

— И били?

Алевтина замотала головой.

— Насиловал?

Девушка кивнула.

— Вот же аспид! Таких убивать надо! Я за смертную казнь. Потому что в наше время все боялись. И жили мы бедно, но никогда бы не оставили ребенка в детском доме. Даже когда с едой туго было после войны — все равно поддерживали и помогали друг другу.

Она вздохнула, еще несколько раз бросила «нелюди» и «скоты», а потом спросила:

— Какие планы? Школу закончила?

— В последнем классе. Надо закончить, но я не знаю как…

— Это решаемо. Завтра отгуляем главный праздник на земле, а в понедельник пойдем вместе в школу, тут у нас неподалеку. Там директриса знакомая. Ложись спать, утро вечера мудренее.