Глава 35

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю удивленно, потому что в списке тех, кого я ожидаю увидеть среди своих посетителей, Марк даже не числится.

— Ты не пришла на экзамен, — говорит он, проходя в палату, берет стул, отодвинутый к стене, приносит его к самой кровати, и под мой, верно, ошарашенный взгляд, усаживается.

— Тебе Ира сказала, что со мной? — догадываюсь я.

— Нет, — неожиданно отвечает Марк, — об этом говорит, без малого, весь институт. Ира сказала лишь где тебя найти и почему-то особенно выделила, что случившееся не суицид.

— Потому, что это так и есть, — недовольно замечаю я.

Прекрасно, весь институт говорит, что я таблеток от несчастной любви наглоталась? Или просто судачат, что я упала в обморок и меня на скорой увезли? Откуда вообще им все это может быть известно? Почему нельзя выразиться конкретнее, чтобы мне не приходилось гадать?

— И она настойчиво повторила это не менее семи раз, — отвечает Марк, усмехаясь.

Кажется, настроен он в хорошем ключе, или просто боится задеть? Может тоже решил, что я таблеток по поводу нашего незаконченного расставания наглоталась, а Ирка просто подругу защищает от ненужных сплетен?

Вот сейчас он соберется с силами и скажет, что между нами все кончено. И от осознания насколько велика такая перспектива, у меня желудок узлом сворачивается, и сердце заходится в бешеном ритме.

С другой стороны, неужели он пришел ко мне в больницу, чтобы сказать, что все кончено? Настолько не терпелось стать свободным? Хотя трудно поверить, что взрослый, рассудительный человек будет поступать подобным образом, разве что ему мои вещи в квартире мешают.

Говори же! Говори зачем пришел! Почему молчишь? Чего тянешь? Нет, это невыносимо!

— Вера, что ты хотела сделать? — спрашивает он, едва я отваживаюсь на вопрос.

— Да ничего я не собиралась сделать! Я хотела только… — и мне вдруг становится так стыдно признаться ему.

Получается, что все школьные годы он говорил правду! Жестокую, до слез обидную, но правду! И признать сейчас, что мочегонного напилась, чтобы похудеть, означает собственноручно поставить подпись под каждым его словом.

— Неважно! — заканчиваю я, но, кажется, мой ответ его не удивляет, — Марк, зачем ты пришел? — не выдерживаю в конце концов.

Пусть уже скажет! Будет больно, тяжело, невыносимо, но зато не останется тяготящей неопределенности.

— Хотел поговорить, — произносит он, — о нас.

— Хорошо, — киваю, соглашаясь, а у самой дыхание сбивается от напряжения.

— Вера, мы оба надели ошибок, мы причиняли друг другу боль.

Вот и начало конца. Главное, не дать себе заплакать при нем. Не показать, как тяжело и как больно.

— Но ты была права, когда сказала, что мы прошли так много, чтобы быть вместе и терять это из-за ошибок глупо. Вера, я ведь так долго ждал тебя, — говорит Марк, нисходя на шепот, берет мою ладонь в свои теплые руки, подносит к губам и целует.

Когда чувствую это мягкое и нежное прикосновение к своим пальцам, слезы будто специально начинают струиться по щекам.

— Не плачь, — просит Марк шепотом, — прошу тебя не плачь.

Но от этих слов слезы струятся лишь сильнее, и из груди рвутся тяжелый всхлипы, пытаясь сдержать которые, я провоцирую их с большой силой.

— Вера, — Марк пересаживается на кровать, аккуратно, чтобы не задеть капельницу, притягивает и прижимает меня к себе.

Господи, до чего это приятно быть в его объятьях, прижиматься к груди, чувствовать его легкие, быстрые поцелуи. Пусть только это не окажется сном, плодом изможденного воображения.

— Прости меня, — шепчу сквозь слезы, — прости, прости.

— Нет, солнышко, — слышу в ответ его бархатный голос, — это я должен просить о прощении. Я совершил столько ошибок, и едва не сделал еще одну.

— Я так виновата…

— Забудь об этом, — говорит Марк, чуть отстраняется и берет мое лицо в свои ладони, — я поговорил с твоим врачом, Вера.

— Как это? — спрашиваю сквозь всхлипы, — а как же врачебная тайна и все такое?

— Во-первых, я сказал, что ты моя невеста, и что он обязан объяснить, что с тобой происходит, — и пока я прихожу в себя от услышанного, Марк продолжает, — а во-вторых, это бюджетное учреждение с маленькими зарплатами, а с вышеназванным аргументом и парой купюр, можно выведать любую информацию.

— Что? — глупо спрашиваю я о его первом заявлении, но Марк переключается на другое.

— Я знаю про твое расстройство, знаю, что за таблетки ты приняла и какие были последствия. И, — замолкает он на мгновение, — я знаю, что в происходящем с тобой есть моя вина. Мое глупое поведение, шутки, все то, что я говорил тебе… Но клянусь, я такого не хотел. И я не могу поверить, что не замечал проблемы все это время.

От его слов мой плач лишь усиливается, потому что я отвыкла от такого количества заботы к себе. Марк обнимает, и целует, и гладит по спине, и шепчет успокаивающие слова. Но когда прибываешь в напряжении слишком долгое время, организм требует разрядки, и я плачу и плачу, а Марк терпеливо успокаивает, и, в конце концов, ему это удается.

— Вера, ответь мне только на один вопрос: ты готова забыть прошлое? Готова отпустить? — спрашивает Марк, а я лишь молчаливо киваю, но ему достаточно и этого.

— Мы со всем справимся, — повторяет он снова и снова, — мы все решим, вот увидишь.

Сколько мы так сидим? Не знаю, но в какой-то момент я вдруг осознаю, что выгляжу, должно быть ужасно, а Марк все это великолепие созерцает.

— Представляю на кого я похожа, — бормочу тихо, отстраняюсь и пытаюсь пригладить спутанные волосы.

А Марк просто улыбается и говорит с нежностью:

— Ты очень красивая и всегда была такой. Но тебе нужно кушать, — мягко замечает он, и оценив мою невольную реакцию на эти слова, добавляет, — Вера, тебе незачем худеть, чтобы становиться лучше. Ты уже самая лучшая. Девочка с высоко вздернутым носиком, в которую я когда-то влюбился.

От его слов теплеет внутри, и кажется, что даже самочувствие стремительно улучшается. Неужели у меня все может быть хорошо?

У Марка звонит телефон, и он, посмотрев на номер звонящего, говорит, что выйдет буквально на десять минут, чтобы переговорить с каким-то важным инвестором.

Я снова остаюсь одна, и использую это время, чтобы хоть немного привести себя в порядок — как минимум стоит расчесать волосы.

Но едва тянусь к тумбочке, дверь в палату снова открывается и на пороге появляется человек, приход которого мне мог присниться разве что в кошмарных снах.

— Зачем ты пришел? — ощетиниваюсь я в мгновение.

Я вся вжимаюсь в спинку кровати, потому что от этого человека мне инстинктивно хочется держаться подальше.

— Татьяна рассказала мне о том, что ты отказываешься подписать документы на квартиру, — говорит Толик, а его губы чуть растягивают в полуухмылке, — я предложил ей поговорить с тобой лично, и она, разумеется, согласилась.

— Не подходи! — мгновенно реагирую я его на его попытку подойти ближе, — стой где стоишь или я заору на все отделение!

— И тогда сюда сбежится все это отделение, — ничуть не испугавшись моей угрозы, отвечает Толик, делая еще шаг в мою сторону, — и когда спросят, что произошло, что ты им скажешь? Что твой отчим пришел тебя навестить, но ты настолько с ним не ладишь, что истерично орешь лишь от его вида?

— Хотя бы это!

При виде этого мерзкого лица, у меня внутри все холодеет. Вот что называется «кровь стынет в жилах».

Толик снова делает шаг в мою сторону, от чего я инстинктивно отодвигаюсь на край койки. Он облокачивается руками на стул и чуть наклоняясь, въедаясь в меня своими рыбьими глазами, говорит:

— Мне нужна твоя подпись. Только и всего.

— Я уже сказала, что ничего не подпишу, — отвечаю, и внутренне сотрясаюсь над своим дрожащим, как осиновый лист, голосом.

— Кажется, ты не поняла, — не сдается он, но я не хочу его слушать.

— Я все сказала! Ты смог каким-то невероятным образом затуманить разум моей матери, но я в своем уме! Прекрасно знаю, что ты за человек, и никогда не дам согласия на очевидную махинацию! Это моя квартира! И тебе она пусть даже не снится!

Настроение Толика меняется в секунду. Его омерзительное лицо выглядит еще противнее, ноздри раздуваются, как у взбешенного быка. Он резко отталкивает стул со своего пути и в ту же секунду, опирается коленом на койку и вцепляется в мои плечи до боли сдавливая пальцы. Руку в том месте, где была поставлена капельница начинает безбожно жечь, когда я, в ужасе пытаюсь отцепить от себя взбесившегося зверя. Будто почуяв, что я собираюсь кричать, Толик заваливает меня на подушки и зажимает своей безразмерной ладонью рот, а второй рукой сдавливает горло с такой силой, что при всем желании орать, у меня не получилось бы выдать ничего, кроме хрипов.

— Ты подпишешь! — шипит он, давя сильнее, затем окидывает меня взглядом, от которого душа леденеет, губы его растягиваются в мерзкую ухмылку, — что ты с собой сделала? — тянет он голосом, что звучит так же, как в тот вечер, — не осталось ничего… Помнишь тот вечер? — ладонь, сжимавшая горло, двинулась вниз, и вместе с тем дала мне доступ к спасительному кислороду.

Едва всплыл в памяти тот вечер, во мне словно взорвался вулкан. Я начала вырываться, брыкаться, вцепилась в его лицо и диранула ногтями, что есть мочи. Толик взвыл раненым зверем и на мгновение отпрянул, дав мне всего пару секунд, чтобы соскочить с кровати и из последних сил заорать «помогите». Только я не смогла, сдалась и не произнесла ни звука. Что я скажу? Как объясню? Кем меня посчитают? А если мама придет и скажет, что так уже было, что я все выдумала, то как я буду выглядеть в глазах отца, которого непременно вызовут, врачей и медсестер?

— Боишься? — выплевывает Толик, уловив мое смятение.

— Я расскажу… — бормочу едва слышно, сама не веря своим же словам.

— Ты просто маленькая дрянь! — хохочет Толик, обходя кровать стороной, — вертела передо мной своей задницей, а потом пыталась выставить насильником? Только твоя мать тебе не поверила, и другие не поверят!

— Не подходи! — предупреждаю, отступая к окну.

— Или что? — насмехается Толик, — закричишь? — по мере его приближения, я понимаю, что он совершенно неадекватен. Его выдает сумасшедший, пустой взгляд с поволокой.

Он загнал меня в ловушку. Дальше — только в окно, и клянусь, я готова прыгнуть не раздумывая. Не успеваю среагировать, когда он делает резкий рывок и наваливается на меня всем своим весом, оттесняя к стене, о которую намеренно с силой прикладывает головой. Глухой, ощутимый удар лишает ориентации — кажется, что в голове взорвалась петарда, перед глазами все плывет, в ушах шумит. Но я не чувствую вес Толика. Сползаю по стене и трясу головой, пытаясь разогнать накатившее ощущение белого шума.

В палату сбегается куча народа. Ко мне подскакивает незнакомая медсестра и что-то спрашивает, а я ее хоть и слышу, но из-за шипения, похожего на помехи в старом телевизоре, звучащего где-то глубоко в ушах, никак не могу понять. Вижу, как передо мной на колени опускается Марк, заглядывает в лицо и тоже что-то произносит, и тут последняя нитка, что держала мои нервы, обрывается.

Просыпаюсь на больничной койке и не сразу понимаю где нахожусь. Это не моя палата — кровать всего одна, комната немного меньше, но при этом выглядит более современно. Мне требуется пара минут, чтобы вспомнить то ли сон, то ли реальные события, но к моему ужасу, все действительно случилось. К одной моей руке подключена очередная капельница, на другую под сетку наложен толстый слой ваты — вероятно компресс.

— Перестань на меня орать! Я же подумать не могла, что она говорит правду! — доносится из-за двери голос мамы.

Ох, неужели она пришла защищать своего муженька?

— Где твоя голова, Таня? — звучит папин голос, и, пожалуй, таким рассерженным я его не припомню никогда, — как ты могла повестись на этого своего… — голос папы обрывается, видимо, потому что в его лексиконе нет подходящих слов.

Так значит, папа теперь в курсе?

— Я думала, это просто подростковая ревность…

— Ты, очевидно, вообще не думала! Мало того, что притащила в дом к дочери чужого мужика, так еще когда Вера тебе рассказала о произошедшем, обвинила ее во вранье! Что с тобой произошло, Таня? Я не узнаю свою жену!

— Бывшую!

— Ты отвернулась от своей дочери! Ты ее променяла на…на… Я даже сказать не могу на кого! — сокрушался папа, — ты рехнулась что ли?

Да, разгром невероятный. И это папа еще про квартиру не знает!

— И еще хотела на него квартиру переписать! Которую я дочери на все свои деньги взял! Я же родительский дом продал ради Веры! А ты что хотела сделать? Лишить ее жилья? Еще и за моей спиной! Знала ведь, что я не допущу, и тебя вместе с этим Толей быстро спущу с небес на землю! Мать называется!

— А ты тоже хорош! — переходит в наступление мама, — дочь до сорока трех килограмм дошла, таблеток наглоталась, а ты и не видел!

— Ты на меня разговор не переводи! Или еще раз напомнить почему наша дочь со мной жить стала и дошла до сорока трех килограмм?

Они оба вдруг резко замолкают, и почти сразу же в палату заходит Марк, тихо прикрывая дверь, из-за которой вновь начинают доносится голоса родителей, хотя и немного тише прежнего.

— Ты проснулась, — констатирует он. Подходит, садится на край кровати и берет мою ладонь в свою руку, — как ты себя чувствуешь? Давай помогу, — Марк подходит и слегка приподнимает мои подушки, чтобы я могла принять полулежащее положение.

— Как морковка, пропущенная через терку, — признаюсь я.

Начинаю чувствовать, как ноет рука под компрессом, как пульсирует голова, и как сводит желудок в тошнотворных позывах.

— Они там… — киваю в сторону двери, не договаривая.

— Они немного спорят, — предельно корректно отвечает Марк.

— Прямо в коридоре?

— Нет, там комната, относящаяся к палате, — поясняет Марк.

— Меня тошнит, — тяну я, морщась от резких позывов.

— Это из-за сотрясения, — отвечает Марк, протягивает руку и касается моего лба, а я неожиданно с трудом ощущаю его прикосновение.

Тянусь той рукой, что с компрессом, к голове и обнаруживаю плотную повязку.

— Эта сволочь приложила тебя к стене и разбила голову, — поясняет Марк, — а иголка проколола вену и образовалась сильная гематома. Выглядеть будет плохо, но она не опасна — добавляет он, кивая на мою руку с компрессом.

При упоминании о Толике тошнотворные позывы усиливаются, а голова особенно сильно отдается болью в затылке.

— Не переживай, он тебя больше беспокоить не будет.

— Что это значит? — спрашиваю настороженно.

— Его задержали, и сейчас он, наверное, уже сидит в СИЗО. Вера, — произносит Марк тихо, — расскажи мне что случилось.

Я натягиваюсь, как струна при одной лишь мысли, что придется объяснять. А что подумает обо мне Марк? Что я намеренно соблазняла отчима? Так ведь сам Толик высказался.

— Вера, — зовет Марк, но я старательно избегаю смотреть на него, — Вера, послушай. Я лишь хочу знать, как действовать дальше. Доверься мне, я клянусь, что поверю любому твоему слову. Тебе нечего бояться.

Марк говорит так вкрадчиво, так убедительно, что в голову закрадываются мысли: «А может быть рассказать? Попытаться еще раз?». Перевожу взгляд в его сторону, а он сидит и молчаливо смотрит, и ждет от меня хоть чего-нибудь. И я решаюсь.

— То, свидетелем чего ты сегодня стал, на самом деле началось достаточно давно. Этого Толика мама притащила к нам домой и объявила, что он — ее новый муж, — вспоминая это, невольно кривлюсь, но продолжаю, — мы не поладили. Он мне не нравился, не нравились его повадки, и взгляд этот… В общем жили-не дружили, но и в активные конфликты не вступали. А однажды вечером, когда мамы дома не было…

Черт, а рассказывать многим сложнее, чем мне казалось. Едва подошла к главному, непрошенные слезы навернулись на глаза и дыхание начало сбиваться, от чего к пульсирующей боли в затылке добавились спазмы во лбу.

— Ничего не бойся, — повторяет Марк мягко.

— Сейчас… секунду, — прошу я, пытаясь успокоиться. Делаю пару глубоких вдохов и продолжаю, — он зашел в мою спальню и попытался… — произношу на одном дыхании и все же срываюсь на последнем слове. Не могу!

— Так это о нем ты говорила тогда? Что у тебя уже был… — Марк замолкает, когда я киваю его предположению.

— Его прервала мама. Она некстати вернулась раньше, и он отпустил.

Как больно вспоминать, словно сама себя ножом по сердцу полосую.

— Ты ей рассказала?

— Толик приказал молчать, иначе убьет, — настало время еще одного признания, — но я рассказала. Выбежала в коридор и начала кричать, что ее муж пытался меня…

И вновь не получается. Слово поперек горла встает.

— Следом пришел Толик, сказал, что я вру, что я ему угрожала, что хочу его выгнать из дома, что это детская обида и все такое, — протараторила я, — и мама поверила ему. Сказала, что доверяет своему мужу, что хорошо его знает, и, что он бы никогда так не поступил. Что мне должно быть стыдно за свое поведение, и, что она разочарована во мне. Я собрала вещи и ушла ночевать в гостиницу, а потом позвонила папе и сказала, что хочу переехать обратно. Домой пришла, когда никого не было, собрала вещи и документы и вернулась сюда.

Марк молчит, и судя по его отсутствующему взгляду, он о чем-то думает. А я, содрогаясь всем телом, жду его вердикт.

— Почему ты не рассказала отцу? — спрашивает он.

— Я испугалась, что и он мне не поверит. Самый близкий человек сказал, что я врунья и клеветница. Если бы и папа так поступил, куда бы я пошла? Я решила постараться забыть и жить дальше.

— Представляю, что ты чувствовала, когда я тебя впервые поцеловал.

— У меня не сформировалось стойкой неприязни ко всем мужчинам, и я не шарахалась от каждого представителя мужского пола, — объясняю твердо, — я четко знаю, что произошло, и кто это сделал.

— Что произошло сегодня? — вновь спрашивает Марк.

— Сегодня… Мама приезжала с просьбой подписать документы на квартиру, которую купил папа и оформил на меня. Это квартира в Москве. Этот Толик каким-то немыслимым образом убедил ее, что квартиру необходимо продать и купить больше, и, как вершина айсберга, зарегистрировать новую жилплощадь на него.

Марк усмехается, а потом и вовсе смеется, только смех этот какой-то ненастоящий, будто вымученный.

— Я отказалась, — продолжаю рассказывать не дожидаясь, пока Марк успокоится, — и выразила свою позицию очень уверенно и твердо. И вот сегодня пришел Толик, чтобы… — прерываюсь, пытаясь найти подходящее слово, — выбить из меня эту подпись, — заканчиваю мысль, а дальше скороговоркой договариваю, — я отказала, а что потом было ты сам знаешь.

Ну вот и все. Кажется, даже легче немного стало. Поглядываю на Марка из-под опущенных ресниц, потому что не решаюсь заглянуть ему в глаза — боюсь услышать его вердикт.

— Вера, — зовет он, — посмотри на меня, — вдыхаю поглубже и поднимаю взгляд, — ты большая молодец, — говорит Марк твердо, — ты правильно сделала, что все рассказала.

— Ты… Ты мне веришь? — недоверчиво уточняю я.

— Каждому слову, — кивает Марк, — и теперь я сделаю все, чтобы он больше никогда не появился в твоей жизни. У нас в компании работают прекрасные юристы — они все решат. Сейчас главное тебе написать заявление и дать показания.

— Нет! — качаю головой, — нет, Марк, я не могу.

— Верочка, — говорит он ласково, — я понимаю, как тебе тяжело. Но чтобы этот моральный урод не избежал наказания, тебе необходимо заявить на него. У нас есть доказательная база: мои показания, свидетели в лице медперсонала, которых сейчас опрашивают, даже показания твоей матери.

— Она…? — бормочу, едва веря услышанному.

— Она согласилась их дать, — подтверждает Марк. — И теперь я знаю, что именно она будет говорить. Как раз сейчас следователи опрашивают всех очевидцев по очереди. Потом я приглашу их сюда.

— Марк, я не могу, — повторяю сквозь слезы, — они будут смотреть на меня, как на девицу легкого поведения. Толик ведь скажет, что я его соблазняла, а потом решила оклеветать. И об этом узнают столько людей… И все будут осуждать. Скажут, что сама виновата!

— Успокойся. Его слова ничто, и они ничего не значат! Он сядет, не сомневайся. Доктор уже готовит справку о вреде здоровью.

Он говорит так уверенно, что хочется верить, но, Господи, как же страшно.

— Что если мне будут тыкать пальцем в спину и шептаться, что я…

— Не будут. Ты не преступница, а жертва подонка. Доверься мне, Вера, — в который раз повторяет Марк, я всегда буду рядом.