Глава восьмая

Ксюша

Каждый шаг отдается болью, но я все равно иду в гостиную. Не могу стоять на месте и ждать. Сердце болезненно сжимается, когда я вижу двух крепких парней, лениво потягивающихся возле дивана. Один жадно пьет минералку, а второй рассматривает меню ресторана.

Снова щелкает замок. От этого звука я вздрагиваю и с трудом подавляю желание забиться в какой-нибудь угол. Я знаю, кто это, я слышу шаги и уже понимаю, кого увижу, а еще понимаю, что вряд ли выдержу его взгляд.

— Так, мы… — Никольский замирает в проходе.

Парни оборачиваются.

— Не понял. Что за херня? — говорит бывший.

— Оп-па… э-э-э… мужик, ты че?

— Да ниче, это вообще-то мой номер.

Он переводит взгляд на меня и хмурится.

— Но вообще мы переезжаем. Мне этот не нравится. Но вы бы, мужики, этой курице на ресепшене предъявили, потому что номер точно не ваш.

— Ща решим…

— Пошли, — бросает мне Никольский.

Мне кажется, я не смогу сделать ни шага. Я просто не выдерживаю смены эмоций, а сейчас даже не могу заставить себя осмыслить услышанное.

— А-у-у-у. — Бывший подходит и щелкает пальцами у меня перед носом. — Я говорю, пошли! Мы переезжаем в другой номер.

— Я не могу, — получается только шептать, голос как-то резко пропал.

— Почему?

— Я…

Смотрю на него беспомощно, надеясь, что он поймет, но как можно понять что-то в моем взгляде, если я даже не знаю, что сказать? Пытаюсь сделать шаг, и ноги подгибаются. Я едва не падаю на пол — но руки Владимира подхватывают, не давая.

— Что с тобой такое?

— Ноги натерла, — тихо говорю я. — Больно.

Он ругается сквозь зубы, а я понимаю, что не смогу сделать ни шага больше. И сил нет, и больно до одури.

Никольский подхватывает меня на руки. Этот жест настолько ошеломляет, что я замираю, прислушиваясь к биению его сердца. Размеренному, спокойному. Вдыхаю знакомый запах — бывший не изменяет любимым парфюмам, и закрываю глаза.

Накатывает такая усталость, что мне не хочется возвращаться в реальность. Я бы так и ехала у него на руках куда-нибудь в теплое уютное местечко, где нет ничего страшного и обидного.

Но мы быстро оказываемся в другом номере. Он больше и светлее, бассейн здесь королевского размера — я успеваю его увидеть, пока мы проходим в гостиную. Наверное, в нем метров десять-пятнадцать. Понятно, почему Никольскому не понравился предыдущий номер. По сравнению с этим тот — затрапезная баня с окраины.

Меня сажают на высокий стул у барной стойки.

— Покажи ноги.

Сейчас они еще страшнее: опухли, покраснели, кровь на пальцах потемнела, а на пятке и сбоку, вдоль краешка балеток, красуются болезненные ссадины-мозоли.

— Это саботаж?

Я не понимаю, о чем он говорит, но медленно до меня доходит, что сейчас мы одни, и что с теми мужчинами бывший не знаком. Меня трясет, с такой силой, что я обнимаю себя руками и боюсь, как бы снова не грохнуться в обморок. Интересно, если я упаду, Володя вызовет скорую или снова оставит меня одну?

— Что с тобой? — хмурится он.

Даже привычная холодность слетела.

— Я просто… испугалась. Прости.

— Испугалась чего?

— Они… ну… те парни назвали твое имя, и я подумала…

— Подумала что?

Все ты знаешь, что я подумала. Все ты понимаешь, я по глазам вижу. И отражение себя я там тоже вижу. Мне стыдно, но я не хочу, чтобы он отстранился, хочу чувствовать знакомый запах, который почему-то ассоциируется с безопасностью. Я так и не вытравила в себе проклятые, вбитые еще родителями, стереотипы о том, что вот этот мужчина защитит, закроет собой от всего мира.

— Они назвали твое имя, — шепчу я снова.

— У нас Вовочек половина страны ходит. И вторая половина в анекдотах живет. Ты решила, что я позвал друзей поразвлечься с тобой? Думаешь, я на такое способен?

— Не знаю, — опускаю голову. — Мне показалось, что да.

— Я тебе обещал.

— Повтори, пожалуйста.

— Что?

Голос почти пропал, я пытаюсь говорить громче, но в легких не хватает воздуха. А смелости и вовсе никогда не было.

— Скажи, что будешь один. Пожалуйста.

Он еще ближе. Я слышу собственное дыхание, прерывистое и частое. И сердце… я над ним совсем не властна, оно живет отдельной жизнью. Я приказываю ему молчать, а оно мучает меня и мучает, целый год разрывается на части.

— Я, — бархатистый хриплый голос звучит у самого уха, щекочет кожу, — буду один. И ты будешь хотеть только меня. Каждый раз, когда я буду внутри, тебе будет очень хорошо, Вишенка. Я не насильник. Мне не нужны твои слезы и сопротивление. Я хочу тебя, мать твою, не знаю, почему, но хочу! И не собираюсь делить ни с кем. Ни один посторонний мужчина не коснется тебя, пока я не позволю, слышишь? Хватит дрожать. Это просто совпадение. Какой-нибудь мальчишник или корпоратив, на котором тоже есть Вова. Поняла?

Я киваю, пытаюсь запомнить каждое слово, и мне сейчас совершенно неважно ничего, кроме бьющегося в голове “совпадение”. Как же безумно я устала! Рядом с ним сердце рвется на части, а потом срастается — и снова рвется, и конца и края этому нет.

— Ты можешь сделать так, чтобы было не больно? — жалобно прошу я.

Ненавижу себя за слабость, но вся бравада куда-то уходит, когда я оказываюсь в его руках.

Никольский медленно качает головой.

— Только ногам.

— Это уже кое-что, — слабо улыбаюсь я.

Владимир

Пожалуй, если бы я хотел ее испугать, то не придумал бы способа лучше. Я впервые вижу в глазах бывшей такой страх. И невольно задумываюсь: а если бы те двое и впрямь были моими друзьями, смирилась бы она? Закрыла глаза и позволила делать с собой все, что вздумается, или сломалась и пожертвовала встречами с Машкой, лишь бы себя не мучить?

Не уверен, что хочу знать ответ на этот вопрос, потому что от мысли, что ее коснется кто-то другой, меня начинает потряхивать. Я бы, наверное, убил кого-нибудь, если бы увидел обнаженную бывшую в руках другого мужика. Или ее, или его… или обоих к херам. Чем дольше я это представляю, тем сильнее прихожу в бешенство.

А она сидит рядом и смотрит своими огромными глазами, полными надежды. На что ты надеешься, Вишенка? Что я превращусь в принца, передумаю тебя трахать и подарю пол царства, прокатив на розовом облачке? Что сейчас поцелую — и вокруг запоют птички, а утром мы окажемся у дверей ЗАГСа?

Чудес не бывает. Я все еще не могу на нее смотреть и одновременно не в силах отвести взгляд.

Господи, что у нее с ногами! Она словно не на работе была, а ходила по битому стеклу. Сейчас она напоминает мне Машку. Дочь редко рыдает взахлеб, разбив коленку или поцарапав руку. Сидит и смотрит, ждет, когда папа пожалеет, подует на ссадинку и обнимет.

Соблазн повторить все это на Ксении нереальный. Коснуться губами раздраженной кожи, помассировать больную ножку, расслабить, превратить боль в желание. Взять ее прямо здесь, возле барной стойки, в безумной надежде, что дикая жажда внутри угаснет. Что я перестану каждую свободную минуту думать о вишневых волосах, представлять, как пухлые губки обхватывают член и горячий язычок дарит нереальное наслаждение.

— Раздевайся, — говорю я, трясу головой и отхожу к бару. — Возьми халат.

Мне надо выпить. Ксении тоже. Ужин еще не принесли, но я просил побыстрее. Интересно, она ела? Вряд ли. Так, что здесь у нас… виски, ром, кока-кола, фанта… все херня. Коньяк не хочу, хочу свежую голову, пьяный секс меня не интересует… разве что позже, ближе к утру, заключительным аккордом. Когда она устанет произносить мое имя… она ведь, как и я, избегает его. Только сорвавшись, ища защиты, называет меня, как в браке, Володей.

А я ее, мне кажется, за последний год ни разу не позвал по имени. В мыслях и то через раз. Ксения… она ступает бесшумно, босиком по холодному полу, но я все равно слышу ее. Смотрю на хрупкую фигурку в огромном халате и чувствую, как от желания сводит скулы.

— Готова?

Медленно подхожу. Она едва сдерживается, чтобы не отстраниться, но я медлю не для того, чтобы ее пугать, а чтобы успокоиться, сдержаться, не набрасываться на нее. Поднимаю руку, развязываю пояс и развожу краешки халата в сторону. Черт… оставаться бесстрастным невозможно. Я веду взглядом от ключицы до упругой груди с розовыми ареолами сосков, борясь с желанием прикоснуться к ним языком, ласкать до того момента, как они затвердеют. Спускаюсь вниз, к плоскому животу, идеальной гладкой коже ниже. Девушка тяжело дышит, стоит, закрыв глаза, и мне хочется строить иллюзии, что ее ведет возбуждение, что она сдерживает желание моих рук на себе, но на самом деле я знаю, что бывшая меня боится.

Возможно, сильнее, чем тех парней, перепутавших номер. Потому что они сейчас — призрачная, несостоявшаяся угроза. А я реальная…

У таких мыслей горький привкус. Поэтому я притягиваю ее к себе и пробую на вкус чувствительную кожу за ухом, покрываю поцелуями шею. Я знаю, что эти поцелуи способны с ней сделать. Я помню, как она выгибалась подо мной в дешевом номере провинциального отеля. Хочу повторить. Хочу не только ее тело, хочу взгляд, подернутый страстью, стоны и дрожь.

Странные желания для того, кто мечтал растереть эту девку в порошок.

— Идем, — говорю я, с трудом отрываясь от ее шеи. — Ужин еще не принесли.

— Ужин? — облизывает пересохшие губы. Я начинаю раздумывать, чтобы делать это вместо нее.

Хотя и потратил некоторое количество времени, убеждая себя ни за что не целовать ее в губы. И толку с этого самовнушения?

В зале с бассейном две двери. Одна ведет в финскую парную, вторая — во влажный душный хамам. Никогда его не любил, хотя для сегодняшних целей он подойдет как нельзя кстати. Я почему-то очень хочу взять бывшую прямо на скамейке в парной. Не могу толком сформировать причины такого желания, скорее это некий образ в голове, притягательный, заводящий.

— Опусти ноги в бассейн. Станет легче, — говорю я.

Она неловко садится на бортик и, кажется, что сейчас свалится в воду. Я долго наблюдаю за ней, привалившись к стене. Как Ксения расслабляется, болтает ногами в холодной воде и рассматривает узоры на потолке.

— Ты как Машка, — вдруг вырывается у меня, — тоже на месте спокойно не сидится. И тоже постоянно с разбитыми коленками.

— Погоди, еще лет десять — и она начнет красить волосы в такой же цвет. И встречаться с мальчиками. Что с ней будет, если она встретит такого же, как ты, Вовка?

— Лучше спроси, что будет с ним, — усмехаюсь я.

Хотя смешного в этом мало. Мне быстро надоедает стоять и смотреть на нее со спины, поэтому я раздеваюсь и ныряю в бассейн. Холодная вода бодрит и очищает мысли. А еще слегка гасит ставшее уже болезненным желание. Если эффект продлится недолго, до конца ужина я не дотерплю.

В некоторые моменты я чувствую себя ребенком, который получил новую дорогую игрушку. Причем дома есть еще штук пять совершенно таких же, но оторваться от этой невозможно. Так и с бывшей. У меня были годы, чтобы попробовать ее всю, а я захотел только когда она изменилась. Из бесцветной моли с баблом превратилась в нищую, но, мать ее, какую-то притягательную стерву.

Хотя стерву она быстро выключает, сил на поддержание образа еще маловато.

Подплываю к бортику, где она сидит, и стягиваю ее в воду, прямо в халате.

— С ума сошел!

— Я тебя держу. Не утонешь.

Избавляю ее от халата и смеюсь, потому что в глазах видны все раздирающие эмоции: облегчение от того, что тяжелая мокрая ткань не тянет вниз и страх оказаться вдруг передо мной совершенно голой. Хотя, казалось бы, в первый раз что ли?

— Я плохо плаваю, — предупреждает она.

— Я хорошо.

— Если бы я тебе доверяла.

— Что, думаешь, я оставлю тебя тонуть в бассейне, а потом скажу дяде-полиционеру «оно само, честное слово, само!».

— Нет, думаю, что тебе понравится играть с моим страхом глубины. Как ты играешь с любовью к Машке.

Я не буду спорить. Мне, на самом деле, плевать.

— Возможно. Обними меня за шею.

Ей невольно приходится прижаться ко мне грудью. И хоть я знаю, что соски напряглись из-за холодной воды, а не моей близости, все равно соприкосновение тел отдается внутри разрядами тока.

Поддерживая девушку за талию, я выплываю с ней на середину бассейна. Это несложно, Ксения и так почти ничего не весит, а в воде кажется пушинкой.

— Хочу, чтобы ты меня поцеловала, — не собирался это говорить, даже мысли такой не возникало, но вдруг так остро захотелось, что подумалось — а зачем сопротивляться? Я для этого ее сюда и привез.

— А иначе ты меня в воду отпустишь?

— Нет. Не отпущу.

Бывшая осторожно, будто я могу ее укусить, прижимается губами к моим. Она словно никогда не целовалась и не умеет, таким неловким выходит прикосновение. А между тем ее губы соленые на вкус, восхитительно мягкие. Мне сносит крышу, я целую ее, жадно и глубоко, не думая о дыхании. Я дышу за нее. Я сейчас ее хозяин. Мне надо, чтобы каждая клеточка ее тела ждала моего прикосновения, чтобы каждая мысль в этой хорошенькой пустой головке была обо мне.

Мне кажется, что если бы она так отвечала на поцелуи во время брака, я бы смог проглотить тот блядский вечер, когда мне захотелось ее убить, заставить заткнуться раз и навсегда. Когда я не просто окончательно решил с ней развестись, но и смертельно захотел ее уничтожить!

Но я знаю, что это иллюзия. Мое желание возникло, когда я увидел ее, улыбающуюся солнцу, после салона. Когда вдруг понял, что ее жизнь не закончилась, а моя превратилась в пепелище. Что я выжег все из прошлого, не оставив ничего, чтобы жить в настоящем и чтобы хоть что-то построить в будущем.

Интересно, она хоть что-то чувствует? Или просто терпит, потому что это — единственная цена за встречи с ребенком? Тело можно завести, если знать, как, физическое возбуждение не всегда подчиняется доводам разума, а поцелуи — слишком личное.

Поднимаю руку, чтобы сжать вишневые волосы на затылке, но вместо этого, к собственному удивлению, осторожно убираю их от ее лица, чтобы не мешались. Ксения вздрагивает, будто я ее не погладил, а ударил. Или боится, что я держу ее одной рукой и на одну опору стало меньше?

Я слышу шаги в гостиной и вынужденно прерываю поцелуй — принесли ужин. Смотрю в потемневшие глаза, на распухшие яркие губки и все же внутри что-то отзывается удовольствием: нет, она не равнодушно делает то, что я прошу.

— Идем, — говорю и плыву к бортику.

— Там же люди!

— Мы идем не туда.

Ей некуда деваться из зала, халат куда-то уплыл, возможно, на дно, до нового надо еще дойти. Поэтому Ксения послушно сидит на бортике и ждет, когда я выйду. Старательно отводит взгляд, будто мы подростки, впервые решившие заняться сексом.

Если она поскользнется на мокром полу и убьется, ко мне точно появятся вопросы, поэтому я снова беру ее на руки, стараясь не думать, какие и у кого появятся вопросы, если поскользнемся и убьемся мы оба.

В хамаме душно, влажно, а еще мне не нравится, что из-за густого пара я не вижу толком ее тело. Не могу рассмотреть изгибы, насладиться возбуждением или даже тревожным ожиданием в глубине темных глаз, которое тоже заводит. Зато жар и влажность ее расслабляют. Когда я кладу Ксению на горячую скамью, она даже не пытается вскочить и прикрыться. Я догадываюсь, как ее сейчас накрывает сонливостью, как приятно ломит уставшие ноги.

Меня бесит мысль о том, что я хочу ей помочь, что ее жалобное «больно» относилось совсем не к ногам, и от этого я чувствую себя так, словно мне дали под дых. Странный коктейль эмоций.

Я медленно веду ладонью по изящной ножке, от лодыжки до коленки, перехожу на внутреннюю сторону бедра, останавливаясь в нескольких сантиметрах от горячего и влажного местечка между ног. Возвращаюсь к коленям, развожу ее ноги в стороны. Ксения закрывает глаза и не шевелится, а тело ее напряжено, будто я не ласкаю, а обыскиваю. Мне хочется, чтобы она дрожала от возбуждения, хотела меня, а не терпела, стиснув зубы, про себя повторяя, что все это ради одной цели.

Поэтому я нависаю над ней, хоть на лавке это делать и неудобно. Стараюсь не навалиться всем телом, но в то же время коснуться, дать понять, насколько я возбужден и как сильно хочу ее прямо сейчас, всю без остатка. С удовольствием ощущаю, как по ее телу проходит волна дрожи, когда медленно ввожу член внутрь, совсем немного, боясь сделать больно, если она еще не готова.

И Ксюша морщится, закусывает губу.

— Больно? — спрашиваю я, поражаясь, какой хриплый голос.

— Спина… твердо.

Я все же слишком вдавливаю ее в твердый камень, а если начну двигаться, он превратится в наждачку. Но так даже интереснее, а проникновение выйдет ярче и глубже. Сажусь на скамейку и поднимаю Ксюшу так, чтобы она опустилась сверху. Медленно, на всю длину, сдерживая себя из последних сил. Но она заведена, это чертовски радует, я не причиняю ей боль, проникая до конца, но все равно на всякий случай замираю, давая привыкнуть.

И ей и себе. Себе, потому что ощущение горячего узкого лона вокруг члена сносит башню, но окончательно добивает фантазия. Я вижу ее, сидящей у меня на коленях. Я владею ей. Я нахожусь в ней. Она беспомощна и беззащитна, а еще хочет, чтобы я двигался, слабо упирается мне в грудь ладошками и тяжело дышит, опустив голову к самому уху.

Я жалею, что напротив нет зеркала, мне бы хотелось видеть ее спину, плечи, поясницу. Может, позже, если она будет в состоянии… я возьму ее сзади.

Кладу руки ей на ягодицы и вынуждаю сделать несколько движений. Стон вырывается, кажется, у нас обоих.

— Скажи мне, когда мы были в браке, ты со мной кончала?

Она поднимает голову, пытаясь сфокусировать взгляд и осознать мой вопрос.

— Ты что, даже не обращал внимание?

— Я хочу услышать от тебя. Кончала?

— Несколько раз… в первый год после свадьбы.

— И что изменилось? Почему сейчас ты хочешь меня?

Я снова заставляю ее двигаться, толчок за толчком, чтобы сбить дыхание, услышать приятную и волнующую хрипотцу в голосе.

— Я тебя не хочу…

— Не лги мне, Вишенка, я чувствую, как ты дрожишь. Это не страх и не отвращение… тебе хорошо со мной. Как бы ты ни ненавидела, тебе хорошо со мной, ты хочешь кончить в моих руках, ты боишься, что я стану делить тебя с кем-то. Так что изменилось? Почему вдруг ты стала получать удовольствие, когда я тебя трахаю?

— Вопрос лишь в том, почему тебе так хочется этого удовольствия добиваться.

Она стонет и выгибается, грудь призывно приподнимается, и я не могу удержаться, чтобы не лизнуть напряженный розовый сосок. А потом чуть прикусить, чтобы вырвать еще один стон. В клубах пара ее тело кажется еще более соблазнительным. Идеальным. Капельки пота стекают по груди, я ловлю их языком, выводя на разгоряченной коже узоры.

— Тебе нравится быть беспомощной, да? Тебя заводит моя власть, страх передо мной… ты хочешь меня, но при этом хочешь быть моей жертвой. Чтобы самой себе сказать: он меня принуждает. Я должна. Так, Вишенка? Скажи мне, тебя же заводит это… бросаться на меня, как разъяренная тигрица, а потом, когда я сломаю, превращаться в ласковую кошечку… скажи мне… Ксюша-а-а…

Ее имя такое же безумное, как вишневые волосы. Имя не оставляет мне выбора. Ксения — слишком официально, как будто она какая-нибудь училка. Ксюша — отдает теплом, лаской, я не готов впускать в свою жизнь Ксюшу. Я не хочу ее так звать. Поэтому она превращается в Вишню. Девчонку с вишневыми волосами и вишневым шампунем, сладкую ягоду, которую так и хочется взять в рот, насладиться ее вкусом.

— Скажи, — прошу, — и я с тобой поиграю. Мы найдем твою фантазию и… А-А-А-Й! Ксюха!

Мать твою, я так импотентом стану! Острые зубки бывшей вдруг впиваются в плечо. Это не укус страсти, не порыв эмоций и проявление оргазма, это, мать его, укус! Она меня укусила, чтобы я заткнулся?!

— Ты чего? — почти обиженно тяну я, забыв, что еще секунду назад был готов кончить только от того, что она сидит на моем каменном члене.

— Хочешь поиграть в мою фантазию?

Она примеривается для нового укуса.

— Эй-эй! Ладно, хорошо, я просто… черт, Вишня…

— Я не вишня!

— Ладно-ладно, только не кусайся! Так, минет из плана на ночь вычеркиваем… ягодка моя, если ты будешь кусаться, я буду брать тебя только сзади.

Она вдруг прогибается в пояснице, подарив мне пару ярких вспышек перед глазами.

— А я буду кусаться, когда ты спишь, — шепчет мне на ухо. — Еще раз скажешь, что мне нравится, когда ты меня мучаешь, я откушу тебе ухо, ясно, Никольский?

— Что-то мне перестали нравиться такие сексуальные игры, — усмехаюсь я.

— А я прямо во вкус вошла.

— Это моя кровь.

— Теперь мы родственники. Не стыдно? Так, между прочим, в древние времена братались.

— Тигренок, верни мне кошечку, я с ней еще не закончил.

Хотя и близок. Дерзость в глазах и готовность сражаться заводят куда сильнее покорности и расслабленности. Я уже почти на пределе, но хочу сначала увидеть ее удовольствие, ощутить сладкие спазмы. Довести ее до оргазма сейчас очень просто, особенно если коснуться набухшего клитора и немного помочь.

Я нарочно не делаю это нежно, грубыми, резкими движениям даря молниеносные вспышки наслаждения, подводящие Ксению к черте. Когда понимаю, что остается совсем чуть-чуть до предела, что едва она забьется в наслаждении у меня в руках, то и сам кончу следом, то вдруг вспоминаю, что забыл о защите.

Ругаюсь сквозь зубы вслух. Оторваться сейчас подобно пытке. И даже если я успею прервать проникновение, риск все равно есть. Только идиот будет думать, что достаточно вовремя вытащить и можно не париться.

Черт! Как же бесит и обидно! А самое главное, что если бы я не вспомнил, то все бы пошло совершенно не по плану.

— Знаешь, Вишня, я очень польщен, что ты не против от меня залететь еще раз, но, боюсь, если все-таки это случится, мне придется оплатить тебе поход к врачу.

Ее глаза распахиваются от страха, когда смысл моих слов доходит до затуманенного удовольствием мозга. Я не держу ее, позволяю отстраниться, хотя член все еще каменный и все внутри ноет, не желая расставаться с источником кайфа.

— То есть я еще должна заботиться о предохранении, а если не позаботилась, то виновата?

— Успокойся, я взял резинку. Но она в куртке. Иди сюда, я хочу кончить.

Она тоже хочет, я вижу во глубине ее взгляда разочарование, знаю, как болезненно отзывается тело на прерванную ласку.

— Иди сюда, если будешь хорошей девочкой, я дам тебе кончить.

Мне хочется почувствовать ее губы, чтобы она как следует поработала язычком, но по-моему она никогда этого не делала. А в хамаме слишком душно и влажно, чтобы проводить мастер классы. Поэтому я снова привлекаю ее к себе поцелуем, а ладошку кладу на возбужденный член и заставляю сжать. Даже простейшая ласка, практически вырванная силой, отдается разрядом тока.

— Подвигай ручкой… — хрипло дышу, перебираю руками вишневые волосы. — Вот так… медленнее…

Стоит только отпустить себя, закрыть глаза — и накрывает оргазмом. Хотя это даже не десятая часть того, что я могу получить, занимаясь сексом нормально. Несмотря на разрядку, мне хочется больше и больше. Я хочу взять ее сзади, грубо, быстро, где-нибудь на столе. Хочу, чтобы она отсосала, даже самая идиотская миссионерская позиция сейчас вызывает во мне неконтролируемую дрожь в руках, потому что вместо унылых картин вялого супружеского секса в голове фантазии о том, как Вишня выгибается, бьется подо мной, раскинув стройные ножки в стороны.

Как повезло, что ночь очень длинная.

— Идем в душ. Потом поужинаем и продолжим.

А место укуса все еще ноет, и даже следы еще остались. Нет, рискнуть и потребовать минет я пока не готов.

Оставляю бывшую в душевой и, наспех ополоснувшись, возвращаюсь в гостиную. Жрать хочется, аж скулы сводит, после работы не успел даже сэндвич перехватить. К счастью, здесь неплохо кормят.

Чувствую легкое раздражение, в основном потому что так и не получил, что хотел. Я грезил этим сексом в хамаме всю неделю и так бездарно его закончил!

Ксения возвращается, закутанная с ног до головы в махровый свежий халат. Мне кажется, она избегает смотреть мне в глаза. А еще я совершенно точно знаю, что ей куда хреновее, чем мне, ибо я хотя бы кончил, пусть и не так кайфово, как планировал изначально.

Наливаю в бокал для вина просекко и протягиваю ей, но она качает головой.

— Я не буду.

— Пей, — с раздражением морщусь, — расслабишься.

— Не надо. Я не умею пить.

— Не умеет пить Нин Сергевна, из налоговой. Мы недавно в ресторане сидели, они там отмечали чей-то юбилей, подсели пообщаться. Знаешь, как благовоспитанная пожилая женщина, профессионал с тридцатилетним стажем после четырех стопок коньяка превращается в развратную тигрицу? Вот их было семеро.

Ксения не выдерживает и фыркает, отпивая чуть-чуть из бокала.

— А я чувствую, в районе ширинки кто-то шарохается, смотрю — ну точно, Нин Сергевна, явно мой НДС поднять пытается. Не, говорю, я государству не настолько много должен. Обиделась. Вот и как теперь с ней работать?

— Бедный, да у тебя психологическая травма.

Ты даже не представляешь, как права. Наверное, это ебаный рубец в башке, который не дает жить спокойно. И я все время придумываю причины, по которым не могу спать спокойно. Сначала это жена, которая бесила каждую секунду своего существования рядом со мной. Теперь это бывшая жена, которая бесит желанием, что мне не подчиняется от слова «совсем».

Я как будто превратился в тех взрослых из девяностых, которые запирают на замок дорогой чешский сервиз в надежде, что однажды жизнь наладится, наступит светлое будущее — и в этом светлом будущем все будут непременно жрать из чешского фарфора.

А потом никто не доживает. И будущее не наступает, и чешский фарфор гниет в дрянном разваливающемся серванте, который кто-нибудь когда-нибудь обязательно ебнет со всей дури об пол. Расхерачит весь фарфор вместе с надеждами на светлое будущее.

Только у меня нет серванта с дефицитными чашками, у меня сука ничерта нет. Я не могу быть нормальным отцом, я не могу трахать нормальную бабу, я не могу нормально работать — я все, сука, чего-то жду.

Сначала ждал смерти ее папаши.

Потом развода.

А теперь ждать больше нечего, и меня наизнанку выворачивает от того, что я ненавижу мать своего ребенка. Ненавижу и хочу.

Черт, Никольский, почему бы тебе не вернуться тогда на полчаса позже? Был бы у меня шанс отпустить ее спокойно, не сжигая все мосты и не пряча Машку?

— Володь… а ответь мне, пожалуйста, на вопрос. Это важно… скажи, когда ты мне сказал не вступать в наследство отца, ты действительно думал обо мне или убедил меня, чтобы ударить при разводе побольнее? Чтобы у меня ничего не осталось?

Смотрю на бывшую, пытаясь понять, с чего вдруг она об этом вспомнила. Тарелка перед ней почти нетронутая, пара надкушенных кусочков помидор и вяло обкусанная креветка.

— Ты бы не справилась с его долгами. Не отбилась от тех, кому он должен и навлекла бы на себя беду. Когда он сдох, я уже знал, что подам на развод и не собирался вкладывать свои деньги в его дела только затем, чтобы ты получила памятную избушку на Рублевке. Иногда своре собак лучше кинуть кусок мяса, чтобы самому им не стать.

— Ты из-за него меня ненавидишь? Из-за отца?

И почему ей обязательно надо ковырнуть поглубже? В самое нутро своими глазищами заглянуть, по пепелищу пройтись и добить остатки еще живого… что там еще не сдохло? В душу я не верю, а сердце еще пашет. Лет тридцать протянет, а если перестану бухать и курить — то и тридцать пять. Авось до пенсии доживу.

— Твой отец был мразью. С этим сложно спорить, не находишь?

— Не знаю. Он меня любил.

— Я заметил.

— Что у вас с ним происходило?

Я прикусываю язык, чтобы не вывалить на нее все. Не хочу рассказывать, не хочу видеть жалость в ее глазах и уж точно не хочу лишать себя возможности ее ненавидеть. Что он мне сделал? О, я отомстил ему сполна.

А Вишня… тебя я не хотел ненавидеть. И мучить не хотел, только избавиться от тебя, вычеркнуть из жизни, никогда больше не видеть — вот этого хотел. Только что-то пошло не так, пора уже признать, что вычеркнуть не получилось.

— Твой отец не умел обращаться с деньгами. Он вовремя присосался к кормушке, но ума сохранить не хватило.

— А его смерть случайна?

— Разумеется, нет. Нельзя просто так сцепиться с Царевым и думать, что тебя защитит депутатская неприкосновенность. Это ж, блядь, не суд! Только не вздумай лезть к Цареву со своей справедливостью, или что там у тебя в башке. Пережует и не заметит. Хотя дело твое, можешь и сунуться. Так и быть, оплачу тебе место на кладбище.

— А ты с этим… Царевым взаимодействуешь?

— Нет, — отрезаю я, ибо совсем не планирую посвящать бывшую в тонкости ведения бизнеса и работы с конкурентами.

Она потягивает вино, такими крохотными глотками, что жидкость в бокале даже не убывает. И вскоре мне этот спектакль надоедает.

— Ешь, — требую, пододвигая к ней тарелку с ростбифом.

По-моему, она любила его раньше, ибо всегда заказывала в ресторанах и брала на фуршетах. Или я с кем-то ее путаю? Черт… это слишком сложно, почему я вообще об этом думаю? Меня ебать не должно, что она любит, здесь есть и мясо и трава, да пусть хоть веганкой будет махровой, но сидит и жрет!

— Я не хочу, спасибо.

— Я тебя не спрашивал, хочешь ли ты. Я сказал — ешь.

— Не голодна. Мы с Машей съели вафлю в парке.

— Это было давно. Вишня, я ведь умею считать. Ты сбежала с работы, потом на метро в садик, потом в парке съела вафлю, хотя зная Машу, ты скорее доела вафлю, что не совсем то же самое. Потом мы ехали сюда, разбирались с номером, плавали и трахались. Ну и расскажи мне, что именно тебя так насытило? Или отсутствие оргазма портит аппетит? Ты вообще хоть что-то ешь?

Я не жду от нее ответа, я вообще понятия не имею, почему хочу ее накормить. Наверное, потому что когда держал в руках, боялся сломать ей ребра. Или потому что мне просто нравится командовать. В конце концов, если бы не нравилось, я бы не развивал бизнес.

— Ну? Я могу покормить тебя с рук, Вишенка. Хм… а это отличная идея, зачем терять время на скучный ужин, если можно превратить его в прелюдию. Ну-ка, сядь поближе.

— Ладно, хорошо! — Она закатывает глаза и берет в руки вилку. — Я поем, все, ты победил.

Но меня уже невозможно остановить, я как паровоз, который несется по рельсам, и плевать, кто там на них случайно попал, затормозить при всем желании нет никакой возможности.

— Я говорю, сядь ближе. Я тебя покормлю. Что ты хочешь? Ростбиф? Креветку?

Судя по взгляду она хочет человечинки. А я — ее. Снова.

— Хорошо.

С видом «твоя взяла, но дух мой не сломить» Ксюха садится рядом, запахивает поплотнее халат и смотрит на стол задумчиво, выбирая, чем я буду ее сейчас кормить.

— Хочу стейк.

— Но это мой стейк.

Пожимает плечами и принимает равнодушный вид. Девочка сегодня определенно хочет крови, плечо все еще напоминает об острых зубках. Украдкой я кошусь на ее руки, но, к счастью, ногти короткие. Если она еще и расцарапает мне спину, придется надевать на нее варежки и купить в секс-шопе кляп.

— Ну, хорошо, стейк так стейк.

Отрезаю кусочек ароматного, еще горячего, сочного мяса и подношу к ее губам. Мне безумно хочется слизать капельку сока с ее нижней губы.

— Рассчитываю на симметричный ответ, — взглядом показываю на ее тарелку с креветками. — Только не вилкой. Пальчиками.

Бывшая недовольно сопит, но деваться ей все равно некуда. Правда, я хоть и выиграл войну, в бою несу потери: вместо креветки она берет крошечную — специально самую маленькую выбрала, зараза — помидорку и подносит к моим губам.

— Вишенка, я же не травоядное.

— Тогда почему тебя так привлекают бревна?

Черт, она снова меня поддела. Даже удивительно, никогда не замечал за ней способности подмечать, запоминать и вовремя использовать чужие фразы. Беру эту ее дурацкую помидорину, захватываю губами палец и ласкаю языком подушечку.

От простой, но чувственной ласки глаза бывшей снова заволакивает туманом. Я уже готов послать к черту этот ужин, вернуться к нему как-нибудь потом, утром, превратив в завтрак, повалить Ксению на диван и взять. Мучить, пока она не перестанет смотреть на меня с вызовом, когда сдастся и будет повторять мое имя, умоляя о наслаждении.

Но в тот момент, когда я решаюсь все-таки это сделать, звонит телефон. Звонит настойчиво, долго. Приходится взять, вдруг это няня? Или Стас, он никогда не звонит в такое время без повода?

— Раз хочешь стейк, чтобы к моему возвращению весь съела.

Там его как раз половина.

Это, к счастью, действительно Стас, потому что пока я иду до смарта, успеваю уже заранее настроиться, что услышу Лизин печальный голос и сорвусь к дочери. В прошлый раз она так позвонила мне в Лондон, сообщить, что Маша упала со спинки дивана, и ее осматривал врач.

Но это лишь помощник, так что я расслабляюсь и следующие пятнадцать минут посвящаю работе. В конце концов, впереди целая ночь. Одновременно с разговором лезу в куртку, чтобы достать резинки. Повторения облома в хамаме мне не хочется.

Когда возвращаюсь, то не нахожу Ксению за столом и хмурюсь. Куда она решила отправиться? Слабо верю, что сбежала. Не для того столько терпела, чтобы сейчас смыться. Решила поплавать? Я даже чувствую смутное беспокойство, потому что плавает она крайне фигово, а после вина на голодный желудок и вовсе пойдет на дно топориком. Но в бассейне ее нет, в хамамке и финке — тоже. Остается спальня, туда я и направляюсь.

В спальне ванная, судя по свету в которой, ставшая объектом интереса Ксении. Я успеваю увидеть, как она идет от двери к зеркалу. Она меня не видит, а вот я замечаю, как украдкой бывшая трет глаза. Она плакала?

Меня злят ее слезы, пусть и не показанные мне. Какого хрена ей надо? Я дал ей видеться с дочерью, я привез ее в дорогой отель вместо халупы на окраине, которую она сняла, я накормил ее нормальным, блядь, ужином, она кайфовала, когда я ее трахал. За годы брака мы, блядь, так близки не были. Какого. Хрена. Эта. Дрянь. Ревет.

Когда я злюсь, я не способен сдерживаться. Удивительно, как с таким чудесным качеством я умудрился не проебать бизнес, но вот что интересно: оно работает только рядом с бывшей.

— Ну, раз не хочешь есть, будем развлекаться здесь, — пожимаю плечами. — Спальня так спальня. Ложись. Я прихватил резинку. Думаешь, нам хватит шести штук?

— Тебе это обязательно делать?

— Трахать тебя? Да, я, кажется, уже говорил.

— Издеваться. Мне кажется, тебе нравится, когда мне больно. Это тебя заводит, что ли? Еще чуть-чуть и ты возьмешь ремень?

— А мне кажется, ты слишком много пиздострадаешь. От чего тебе сейчас больно? Споткнулась в ванной? Подавилась орехами? Что тебе сделали, страдалица ты наша? Кончить не дали? Заставили поесть? Боже ж ты мой, какие испытания.

— Ну да. О чем это я? Ты все еще Никольский.

— Да, а до утра еще далеко — и ты все еще моя. Иди-ка сюда.

— Нет…

— Нет? — Я удивленно поднимаю брови.

— Не сейчас, подожди.

— Я достаточно ждал, Вишня, и я свою часть уговора выполнил, а ты — не до конца.

Притягиваю ее к себе, заключаю в объятия, пытаясь поцеловать, но в Ксению словно вселилась дикая кошка. Она будто не добровольно приехала со мной в отель, а встретилась с маньяком в темной подворотне. Бывшая так отчаянно брыкается и выворачивается, что я начинаю сомневаться в том, что еще хочу ее.

Но, наконец, мне удается сжать ее руки за спиной и поцеловать. Щеки мокрые от слез и… блядь. Мне ее жалко. Плевать на ее поводы для страданий, забить и не думать, что там в этой вишневой головке крутится, но я знаю, что такое десять минут на боль. Когда есть только крошечный клочок времени, чтобы собрать себя по кусочкам, а потом снова надо выходить и быть обычным.

Почему я вижу в этой девочке себя? Что она такого потеряла? Мужа, который вместо нее видит пустое место, который, не скрываясь, трахает все, что попадает в поле желаний? Встречи с ребенком, которые успешно и яростно отвоевывает? Сытую жизнь? Что тебе нужно, черт подери?

На миг оторвавшись от ее губ, ослабив хватку, я получаю хлесткую пощечину, а затем весьма ощутимый удар по плечу. Это уже нихрена не эротично.

— Тихо! Успокойся!

И еще пощечина, обжигающая. Сложно представить, что такая худенькая слабая девчонка может так бить.

— Успокойся! Черт…

Держать ее так, чтобы не причинить боль, становится все сложнее. Халат распахивается, обнажая грудь, но она даже не замечает, просто продолжает вырываться. А я уже не хочу ничего, кроме как успокоить ее, но почему-то знаю, что если отпущу, то все станет еще хуже.

— Успокойся, — говорю тихо и медленно, — хватит.

Потом все-таки забиваю на удары, становящиеся слабее — силы не безграничны — запускаю руки во влажные волосы и притягиваю к себе.

— Тихо. Не надо. Ксюш…

Она замирает, услышав.

— Я думала, ты забыл мое имя.

Забудешь его. С тех пор, как я увидел ее на противоположной стороне дороги, это имя выжжено каленым железом. Прямо внутри, там, где мешает дышать.

— Почему ты плакала?

— Неважно.

— Да? И поэтому ты на меня набросилась? Потому что вспомнила жалобную книжку?

— Нет, я…

— Тогда придется рассказать.

— Я не хочу быть героиней смешных историй о шлюхах в сауне, которые ты рассказываешь дружкам за кружкой пива.

— Никому и ни о чем я не рассказываю. Посмотри на меня. Ну-ка, подними голову.

Мне приходится самому взять ее за подбородок и приподнять голову, чтобы заглянуть в глаза. И хоть из меня получился не очень хороший знаток человеческих чувств, я улавливаю ее боль, только не привычную, которой она окатывает меня раз за разом, выбивая почву из-под ног, а самую что ни на есть обычную, физическую.

— Я ведь все равно узнаю, что с тобой. Или от тебя или в процессе…

Многозначительно смотрю на постель — и да! — бывшая едва заметно вздрагивает, словно мысль о сексе со мной ее пугает.

— Тебе было неприятно? — Я хмурюсь. — Больно?

Отводит глаза и будто сжимается. Господи, мне сейчас адски тошно от самого себя.

— Слишком грубо? Я думал, ты меня хотела.

— Ты просто… — каждое слово дается ей с трудом. — Слишком…

Ксюша отворачивается, прячет лицо, а я держу ее в руках, стальной хваткой сжимаю талию. Халат уже окончательно сполз с плеч, обнажил изящную ключицу. Так и хочется снова ощутить вкус ее кожи, особенно теперь, зная, какую реакцию вызывают поцелуи в шею.

— Что слишком?

— Слишком большой. Мне больно.

— Почему ты не сказала?

— Чтобы тебя порадовать? Чтобы было еще больнее?

— Ты же со мной пять лет жила.

— Мы никогда так… я никогда не была сверху.

— Тебе больно сейчас? Хочешь, поедем к врачу?

Мотает головой так отчаянно, что сейчас напоминает мне Машку, которая точно так же, провинившись, прячет глаза и опускает голову, боясь смотреть на родителей или няню. Только Ксюша-то не Маша! Она не ребенок и она не провинилась… ей просто было больно, а я не заметил. Был занят собственными желаниями и не понял, что с почти неопытной девчонкой надо быть осторожнее.

Неужели я ни разу не брал ее так? За все годы брака не хотел, чтобы она оказалась сверху? Даже когда Ксения меня еще привлекала? Когда я верил, что у нас что-нибудь да получится?

Я ничего о ней не знаю и с некоторых пор начисто лишился эмпатии.

— Не плачь только, хорошо? Вишенка… если больно, скажи мне. Не бойся меня. Не сейчас. Скажи мне… честно. Тебе только больно было? Или и хорошо тоже? Ты что-нибудь чувствовала, когда мы занимались сексом?

Ксюша поднимает взгляд и сейчас глаза ясные-ясные, грустные и ясные.

— Да. Мне было хорошо. Но я обязательно от этого избавлюсь. Как только смогу… я тебе обещаю.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Расскажешь, как, когда избавишься?

Мне действительно интересно, потому что я и сам не прочь освободиться и вдохнуть полной грудью. Думал, после развода, едва получу документы, почувствую свободу на вкус, а получилось, что снова в клетке. На этот раз я сам себя загнал туда.

— Хочешь спать?

— Не знаю.

Голос бесцветный, тихий, мне хочется добавить в него красок, неважно, каких. Только бы не звучал так равнодушно.

— Тогда просто полежи. Ты ведь скажешь, если тебе станет плохо?

— А зачем? Здесь совсем нет прохожих, чтобы вызвали мне врача.

Я застываю на месте, как будто только что разрядом тока шандарахнули прямо по макушке. Сначала не врубаюсь, о чем она говорит. Потом вспоминаю, как сам представился случайным незнакомцем. Так ей в больнице и передали, и… бля-я-ядь. Мне хочется отрезать себе палец, чтобы боль заглушила мерзкое чувство злости на самого себя.

Она ведь видела уезжающую машину, она сейчас думает, что я оставил ее лежать на улице без сознания, уехал не обернувшись, увез Машку и понятия не имел, жива ли она, помог ли ей хоть кто-нибудь.

А самое главное, что я этого и хотел. Ну что? Нравится? Наслаждайся.

— Давай ты хотя бы ляжешь. Ногам нужно отдохнуть.

Я ухожу в комнату за вином и фруктами, все равно с ужином уже не сложилось. За это время Ксения избавляется от халата и забирается под одеяло, так, что один нос торчит и над ним два настороженных глаза. Я наливаю вино, отдаю ей бокал, ложусь на свободную половину кровати и включаю на телеке какой-то фильм.

Странное ощущение. Будто мы все еще женаты и ложимся спать. Ксюха, по обыкновению, жмется к краешку, она занимает хорошо если одну пятую огромной кровати, да еще и сворачивается клубочком. А я избегаю на нее смотреть.

Только раньше мне и не хотелось смотреть. А сейчас хочется слишком сильно.

Она долго не может заснуть, но все же дыхание выравнивается. Я выключаю телевизор и пытаюсь заснуть. Без особого успеха — голова трещит от мыслей. Я планировал провести ночь совсем не так, но самое обидное, что и свалить то не на кого. Сам виноват, сам потерял голову и сделал ей больно. А теперь лежи и мучайся.

Поняв, что сон мне сегодня не светит, поднимаюсь и иду плавать. Раз за разом мощными гребками пересекаю небольшой бассейн. Спорт очищает голову и снимает напряжение. Спорт позволяет не думать о девчонке, что спит в спальне. Полчаса плавания. Финская сауна. Еще плавание. Еще сауна. И так до тех пор, пока силы не кончаются, пока я не начинаю еле-еле переставлять ноги и не чувствую, что если не упаду в постель, то усну прямо на холодном мраморном полу.

В спальне я вижу то, что снова больно бьет под дых. Может, от того, что я вижу бывшую такой впервые. Может, от того, что я так и не превратился в окончательную сволочь, хотя старался и до сих пор стараюсь изо всех сил. Хотя последнее вряд ли.

Ей что-то снится. Что-то нехорошее, потому что она плачет, свернувшись клубочком. Одеяло валяется на полу, кожа покрылась мурашками — в комнате прохладно. А Ксюша все никак не может вырваться из кошмара, всхлипывает так жалобно, что внутри просыпается что-то намного более сильное, чем любая ненависть, какая-то генетическая потребность защитить.

Она плачет не по мне. Из-за меня, скорее. Что там, в ее кошмаре? Все монстры с моим лицом? Больно и страшно? Иногда мне снится, что я теряю Машку. Мужчина без лица в белом халате выходит из темной комнаты и говорит, что дочери больше нет, и я даже не могу выть от отчаяния, просто сижу и смотрю в серую стену.

Потом просыпаюсь. Иду в Машкину комнату, убеждаюсь, что дочь здесь, жива и здорова. Потом иду на работу — и так до новой встречи со знакомым кошмаром. А Ксюше снится, как она теряет дочь?

Она ее теряла наяву.

Я понимаю одеяло, накрываю девушку им с головой, а потом ложусь сам и, дав себе буквально пол минуты на раздумья, подтягиваю Ксюшу к себе.

— Эй, проснись. Вишенка… проснись.

Она уже не спит, но сознание еще не ясное. Наверное, поэтому я не получаю по морде и могу прижимать ее к себе. Вдыхать вишневый запах, который не смыли ни хлорированная вода в бассейне, ни душ. Или он уже въелся в память, и я чувствую его даже там, где не должен?

— Что тебе снилось?

— Не знаю.

— Врешь ведь.

У нее вырывается жалобный всхлип, и… внутри все переворачивается, когда она прячет лицо у меня на груди. Когда прижимается, сама, вряд ли понимая, что происходит, еще не отошедшая от сна, замерзшая, дрожащая, ищущая защиты.

— Я не хочу остаться одна.

— Ты не одна. У тебя же есть Машка.

— Ты у меня ее заберешь.

Кошмары у нас одинаковые. Только зло в них разное. У моего нет лица, а у нее оно имеет даже имя.

Я не знаю, что ей ответить, у меня нет ни нужных слов, ни готовности их произнести, поэтому я просто прикасаюсь к ее губам своими, раздвигаю полные мягкие губки языком, проникая в ее рот. Прижимаю к себе еще крепче.

И мы целуемся. Как два подростка, которые понятия не имеют, что делать дальше. Как на первых свиданиях. Я привозил ее к дому, и мы целовались в машине. Она делала это неумело, смущаясь и нервничая, а мне было мало поцелуев. Но я мужественно терпел, ибо совращать дочку важной шишки было никак нельзя.

А сейчас можно все, и хочется это «все», но я обещал ее не трогать и не делать больно, по крайней мере, этой ночью. Разве что попробовать нежнее… но я вдруг понимаю, что никогда еще не думал о том, чтобы быть мягче в постели. И понятия не имею, с чего начинать.

Хотя если отключить голову, все становится проще и приятнее. Она в моих руках, с готовностью отвечает на поцелуи, ее ладошки все еще лежат на моей груди, греют теплом область сердца. Я чувствую, как Ксюша дрожит и готов поклясться, совсем не от страха или холода.

Наутро я постараюсь об этом забыть. Засунуть в самые глубины памяти то, что чувствовал. Никогда не вспоминать, как целовался, словно впервые в жизни, ловя не просто сексуальное возбуждение, а то чувство, из-за которого все внутри сводит от предвкушения.

Как тщательно контролировал себя и медленно, прислушиваясь к дыханию, входил в нее, стараясь делать это не до конца, чтобы снова не причинить боль. Ее руки на своей спине забуду… осторожные нежные поглаживания, от которых словно исходят разряды тока. Прикосновение нежной кожи с внутренней стороны бедер. Сонную, влажную, узкую и горячую девочку, забывшую на несколько часов о ненависти и войне.

Вот эта ночь — она из ее фантазий. Сладкая, до приторности, как в сопливом эротическом кино. Когда самая откровенная ласка — это неторопливые поцелуи шеи, а самая банальная поза кажется верхом разврата. Если бы о нас сняли фильм, то показали бы сплетенные пальцы рук и кусочек поясницы между разведенных женских ножек. Если бы написали книгу, то это было бы что-то вроде «она выгнулась под ним, сладко застонав, выдохнув его имя — и он поймал ее вздох своими губами». Если бы какой-нибудь художник-извращенец рисовал акварель, то нарисовал бы ее.

Вишню. С припухшими от поцелуев губами, расслабленную, сонную и страстную девочку. На холст прямиком из фантазий.

Она так и не выдохнула мое имя, а я снова забыл о защите и не смог остановиться. И еще, кажется, понял разницу между занятием сексом и занятием любовью. Но и об этом я тоже забуду.

Только о том, как Ксюша засыпает у меня в руках, забыть не получится. Потому что я еще долго, почти до первых лучей рассвета, слушаю, как размеренно и спокойно стучит ее сердце и думаю.

Что же в тебе такое, что заставляет тебя, как котенка, тянуться к человеку, который раз за разом отпихивает ногой? И что в тебе такое притягательное, чего я не видел раньше?