Astra Maore · Ненавижу твое дыхание · (Цикл: СЛР)

Все совпадения непреднамеренны и случайны.

Надо бы купить молока, блины испечь. И завтра взять на работу туфли — по пути заскочу в ремонт, заменю набойки.

Ой! Кто-то довольно сильно толкает меня в бок. 

— Извините, девушка, — мой собеседник высокий, широкоплечий и крепкий. Зато его лицо невыразительное, если бы не странная, хищная улыбка, — вы не ушиблись?

Ушиблась, да еще как! Чуть не упала. Но я не успеваю ничего ответить, как этот бугай хватает меня под локоть. Больно, чуть ли не намертво.

— Позвольте мне искупить вину, ужином вас угощу.

— Нет... Не надо! Спасибо! — от наглости, с которой он меня куда-то толкает, я впадаю в панику и краем глаза замечаю, что задняя дверь припаркованной у края тротуара машины открывается.

— Прокофьевская улица, дом сорок шесть, — от его вкрадчивого голоса у меня ледяные мурашки по коже. Это мой дом, — квартира двадцать восемь. Не пойдешь, так сестренке будет хуже.

Я леденею от ужаса. Откуда... как?! Я обычная девушка из обычной семьи, и работа у меня обычная. А это, как из бандитских сериалов. 

Бандит не дает мне сосредоточиться и тянет к машине.

— Садись.

Опускаю взгляд и вижу: в машине еще двое. Ноги меня еле слушаются. Послушно сажусь.

Бандит хлопает дверью и садится на переднее сидение. В машине воняет чем-то густым и неприятным. Смесь курева и пота... или еще чего-то, о чем не хочется думать — меня и так уже почти тошнит.

— Мобилу выключи и мне отдай, — от внезапно раздавшегося хриплого голоса слева вздрагиваю, а сосед добавляет: — Не бузи. Хозяин разрешил поиграть с тобой, если будешь рыпаться.

Сейчас еще светло, всего шесть вечера... это все не со мной. Так не бывает... Хозяин?! Они меня... хуже, чем убьют.

Я, как во сне, отключаю телефон и протягиваю бандиту слева, не глядя. 

Прикосновение чужой руки омерзительно.

Хоть сумку не отбирают. И то хорошо.

Машина мягко трогается с места.

— Девочка нервничает. Надень ей шапочку, — голос с переднего сидения.

Господи, как все быстро! Тот, кто сидит рядом со мной, одет в маску, которые носит спецназ. Он мгновенно вынимает что-то похожее на... черную хлопковую сумку и нахлобучивает ее мне на голову. 

Я больше не вижу ничего... Все слышу... Все чувствую... Делаю вдох... Я могу дышать даже в этом кошмаре... Сумка чистая.

Перед глазами встает мамино лицо.

Они ждут меня к ужину и скоро начнут волноваться. И папа ждет. И Наташа, моя сестра.

Это дурной сон. Мерзкий, паршивый кошмар! Мне резко начинает хотеться в туалет. Они должны меня выпустить, обязаны. Или я проснусь.

— Чего елозишь? — хриплый голос слева.

Ужасно стыдно... Я не могу сказать про туалет. Но если испорчу им сидение, меня точно прикопают, а перед этим...

— Мне надо... в дамскую...

— А, — он смеется, — терпи. Скоро приедем в удобства.

Только в голосе я слышу издевку.

Хозяин... Да кто мог меня заказать?! Мне двадцать пять лет, не юная девушка, и внешность тоже обычная. Не понимаю... 

Все ладони мокрые, а сердце колотится так, что кажется я потеряю сознание. Нужно не паниковать, нужно дышать.

Рабство... возможно. Но меня не разрежут... иначе бы уже вкололи снотворное, наверное.

И этот бандит меня не трогает. Даже руку на бедро мне не кладет. Хотя он рядом, совсем рядом... Я кожей почти чувствую его дыхание. На мне платьице легкое... летнее...

— Не пугай девушку, — голос с переднего сидения. Он за главного, похоже.

Куда они меня везут?!

Я не хочу думать о маме. Меня колотит от страха. Я еще надеюсь вернуться домой. Опоздаю на пару часов и вернусь, правда?

Неправда. 

Не знаю, сколько мы едем... Кажется, очень-очень долго. Я еле терплю.

Свет, бьющий в глаза, когда с меня сдергивают сумку, бьет по натянутым до предела нервам. Я моргаю и понимаю, что на улице уже сильно стемнело. Прошел час, может, больше. Сейчас около семи. Мои уже переживают.

— Вставай, приехали, — тот, с переднего сидения, который меня в машину затолкал.

Кое-как вылезаю и понимаю: я в поселке, где-то далеко за чертой города. Вокруг одни трехметровые заборы. А из-за того, около которого мы остановились, истошно лает несколько псов.

Даже если я обхитрю бандитов и улизну, собаки не дадут мне уйти... 

Главный опять не дает мне сосредоточиться — подводит меня к калитке и нажимает пропускной код. Хватка у него ужасная — точно будут синяки.

Дверь открывается — лай намного сильнее. Ближе. Справа... Я поворачиваю голову и вижу их — огромных, почти бешеных, они чуть не рвут свои крепкие цепи.

Я же сейчас от ужаса тут...

Бандит, кажется, это понимает и ведет меня... нет, не в дом — какой дом, дворец почти — а куда-то вглубь участка, где домик, похожий на хозяйственное строение. Туалет?

Нет.

Мы проходим две комнаты, заваленные хозяйственным инвентарем — бандит меня почти тащит — и в третьей я вижу люк в полу.

Погреб?

Бандит отпускает меня, чтобы рывком открыть крышку.

Вниз уходят ступени.

— Спускайся. Расшибешься, пеняй на себя. Врачей тут нет.

Зато есть какое-то подобие перил. Я вцепляюсь мертвой хваткой и спускаюсь в темноту, но только делаю первый шаг, как вспыхивает свет. Наверняка датчик движения стоит. Я готова думать о чем угодно, лишь бы не сойти с ума.

А ведь из дома этот подвал даже не слышно. Даже если на минутку предположить, что там нормальные люди... помощь...

Лестница заканчивается. Она не очень высокая — метра два. 

В подвале холодно. Мы оказываемся в «коридоре», а из него две дырки-проема. Один проем прямо передо мной, и я вижу, что там подобие вокзального туалета. Дырка в полу. Рядом пятилитровая бутылка воды.

Меня передергивает.

— Это туалет, сама видишь. А вот апартаменты.

Бандит тащит меня в соседнюю «комнату». 

Абсолютно пустую каменную коробку. На стене выключатель, посередине валяется большая куча какого-то тряпья — и все.

— Располагайся.

— А... вы? — от шока я сама не понимаю, что говорю.

— А я мимо шел. И ушел.

У него абсолютно непримечательное лицо. Я понимаю, что спустя уже несколько часов даже не смогу вспомнить, как он выглядит.

Мне хочется кричать, но из горла не вырывается ни звука.

Бандит разворачивается и поднимается наверх. Хлопает люк подвала. Спустя время гаснет свет.

Я ошалело смотрю на лестницу, а потом... 

Здесь, в «коридоре», свет горит постоянно. Выключателя я не вижу. Снимаю сумку с плеча и ставлю на пол.

Быстро прохожу и присаживаюсь над дырой в полу. Если что... Есть, чем помыть руки. 

Бесполезно думать, сколько сейчас времени, и что представляют домашние. Все оно, наверное, менее страшно, чем это...

Кому нужно так меня унижать? Кому?!

Живот сводит от голода. Как все некстати... В сумочке есть пара леденцов...

Я поднимаю ее с пола, нахожу леденец и иду в соседнюю «комнату». Кладу сумку там. 

Преодолевая брезгливость, ворошу тряпки. Нет, вроде насекомых или чего похуже нет. 

Тут холодно, я же просто околею, если не завернусь...

Если укутаться и заснуть, может, кошмар кончится? От жажды я не умру — рядом вода... Закупоренная бутылка из магазина. Надеюсь, правда, вода, а не жестокая шутка. Куда уж жестче.

Я заворачиваюсь в кокон и стараюсь думать о кисловатом вкусе леденца на языке.

Время тянется невыносимо долго.

А потом хлопает люк, по лестнице кто-то спускается. Я слышу смех и понимаю: унижение еще не начиналось. Настоящее только ждет меня впереди. Потому что это смеется тот, кто разрушил мою жизнь десять лет назад.

Сна больше ни в одном глазу.

Это немыслимо. Чудовищно. Так не бывает. Я выкинула его из мыслей, из жизни, я смогла тогда. Почему же теперь он опять нашел меня?

Хотя я особо не пряталась. Тот же адрес, что в школе. 

Что я сделала ему?

А может, это не он? Может, мне от шока кажется? Тихий смех взрывается миллиардами осколков у меня в голове. Он. Я узнаю каждую нотку.

Кажется, он тащит что-то тяжелое. Оно иногда задевает и ударяется о ступени или о стену. Сейчас я его увижу.

Я хочу сесть и раскутаться. Устроиться с достоинством, показать всем видом, что не напугана, и он не имеет права... но не делаю ничего. Здесь слишком холодно, и чем больше я буду сопротивляться, тем больше он распалится. 

И он вряд ли остановится или будет хоть каплю вежливым, как нанятые бандиты или кто они там. Смешно. Тогда он был горячим. 

Был. Дура.

Я проглатываю остатки леденца и плотнее запахиваю тряпье на груди. Сажусь. Не буду лежать у его ног. Никогда не буду.

Шаги совсем близко, и я вижу... кресло. Крепкое, массивное, он держит его, не напрягаясь.

Ошибки нет — это Александр. Конечно, за десять лет он изменился. Возмужал... Сейчас ему двадцать восемь. Но эти серые с золотым отливом глаза — его. И короткие темные волосы — раньше они слегка вились — тоже. А уши... Дура. Дура битком набитая.

И я одними губами шепчу то, что хочется прокричать:

— Я тебя ненавижу.

Секунда. Две. Глаза в глаза. Мне настолько жарко, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не скинуть все поганое жалкое тряпье. 

А он будто слышит. Слегка усмехается, кривится в своем безупречно дорогом костюме. И ремень дорогой. И обувь. И часы. Я не разбираюсь в брендах, но один только их небрежный лоск буквально вопит о роскоши.

Вот ты какой теперь, Александр Высоцкий. Зря я не искала тебя в соцсетях. Набирала имя, фамилию и... сразу стирала.

Как тот кошмар, что пережила по твоей вине десять лет назад. 

Он, не глядя на меня, проходит и ставит кресло неподалеку от моей кучи тряпья, а я ненавижу даже его начищенные ботинки.

Тогда я сказала ему все, а теперь ничего не изменилось. Но, видимо, так думаю я одна.

Александр смотрит на меня сверху вниз и садится. Отвести взгляд — значит проиграть. А я не сдамся. Ему — никогда. Пусть там бандиты, собаки, что угодно. Не сдамся. Только не ему.

Он хорош собой. Костюм не скрывает, а только подчеркивает великолепную фигуру. Александр и раньше занимался спортом. Видимо, не бросил. Мне вдруг становится ужасно стыдно за свое простое платье, за лишние килограммы. Все, буквально все сейчас вопит о разнице наших положений. Он — хозяин жизни, а я...

— Освоилась, Марианна? — и голос... Тот самый. Глубокий, слегка с ленцой, чувственный. Ненавижу.

— Тебя посадят, Высоцкий. Мои родители подадут заявление в полицию, — говорю громко, стараясь четко выговаривать слова. Я не боюсь его. Только не его. Только не этого чертова маньяка, потому что просто человек не может смотреть на меня так.

С каким-то ненормальным голодом и странным мрачным удовольствием на породистом лице.

Он был красив тогда. А теперь... Идиотка.

— Теперь у меня возможности посадить всю твою семью, Марианна. А Наташа пойдет в бордель отрабатывать их долги. Иначе не выпутаетесь. Кто-то очень любит брать кредиты, да?

— Сволочь! — уже вслух. Я буквально выплевываю слово ему в лицо и вижу, как оно каменеет.

— Да, Марианна, сволочь. Потому ты сейчас отсосешь мне. Тогда я не дам делу ход и, может, позволю тебе поговорить с семьей. Иначе у мамочки может быть сердечный приступ, да?

Гнев поднимается во мне жаркой волной, заставляя изо всех сил вцепиться в тряпку на груди. Потому что все, чего мне сейчас хочется — вцепиться в насмешливые серые глаза и располосовать ногтями холеное породистое лицо. Я не представляла, что можно ненавидеть настолько сильно.

— Ты... жалок. Ты не тронешь ни мою мать, ни мою сестру. Понял, Высоцкий?

Дура. Да. Мне бы уболтать его, отвлечь внимание, но... меня больше нет. Остались лишь ярость и боль, которую я испытала тогда. Одна ненависть, которая пропитывает всю меня целиком.

Воздух между нами плотный, как кисель, сейчас произойдет что-то страшное.

Александр, как в замедленном кино, поднимается из кресла. Его лицо перекошено яростью — такой же сильной, как моя. Время словно замерло, но в чудовищной реальности все происходит слишком быстро.

Мгновение — и он с силой хватает меня за волосы и тянет, запрокидывая голову назад. Мне больно, я невольно открываю рот, и он шипит мне прямо в губы:

— Никогда. Никогда не называй меня жалким, Марьяша, — в его глазах столько нечеловеческой злобы и чего-то настолько темного, что мне становится по-настоящему жутко.

Это не тот Сашка Высоцкий, которого я знала. Не тот, кто убил меня тогда. Этот новый монстр пришел прямо из ада, и я ничего о нем не знаю. Даже о том, почему он опять мучает меня. Почему опять хочет растоптать. А теперь вместе со мной пострадает вся семья... Высоцкому же ничего не стоит сейчас позвонить головорезам и приказать явиться в нашу квартиру. Хотя бы выманить Наташку на лестницу. Она доверчивая и чистая. Почти такая, какой была я.

— О, теперь, Марьяша, тебе страшно, — видимо, чувства отражаются в моих глазах, — наконец-то ты поняла, что от судьбы не уйти. Ты — моя. Моей была, моей и останешься, поняла?

Одной рукой он больно оттягивает мои волосы, а другой жестко держит меня за подбородок, не то собираясь сломать мне челюсть, не то жадно и зло поцеловать.

Я не понимаю, что в его грозовых глазах. Ничего уже не понимаю. Одна тьма. Хватка не дает мне говорить.

— Я велел тебе отсосать, и ты отсосешь. Добровольно или принудительно — мне все равно. Я долго подбирался к тебе, Марьяша. Следил за каждым твоим шагом. Думаешь, за эти десять лет не было и дня, когда я не думал о тебе? Ошибаешься.

Я пытаюсь хотя бы мотнуть головой, но он держит крепко, а потом резко отпускает мой подбородок, и не успеваю я даже вдохнуть, как он впивается мне в губы режущим, клеймящим поцелуем. Не целует — наказывает, терзая мои губы и присваивая язык. Больно, нестерпимо, ужасно и...

Это наш первый настоящий поцелуй.

Идиотка! У меня напрягаются соски. От боли, от шока, от ярости. От холода. Я не прощу его уже не за прошлое, а за то, что в настоящем он — так.

Воздух выходит из легких, и Высоцкий как чувствует — отстраняется и, наконец, отпускает мои волосы, но тут же хватает меня за плечи.

Во мне совсем нет сил. Меня знобит, колотит, мне страшно. У меня нет никакой власти над этим мужчиной. Я думала, он меня хочет... но он хочет не известно чего... со мной.

Может, дожать меня. Увидеть, как я стану корчиться у его ног. 

Не буду. Я должна выжить и спастись. Обязана. Ради семьи.

Высоцкий пристально смотрит мне в глаза, а я ему уже — не могу. Куда угодно, только не в эти страшные звериные зрачки. Его подбородок покрыт легкой щетиной, а на шее бьется жилка.

— Скажи, Марьяша, ты когда-нибудь представляла, что будет так? Ждала, что я приду за тобой? Может, ласкала себя и думала обо мне, а?

— Нет, — на миг я смотрю ему в глаза и сразу отвожу взгляд.

Потому, что это неправда. Потому что иногда, когда у меня в очередной раз не складывалось с кем-то, я думала, что проклятый Высоцкий забрал мою душу. Проклял, поглотил и... Удовольствие было настолько мучительно острым, что потом я исступленно ненавидела себя.

Я всегда выбирала мужчин, не похожих на него. Он такой — один. 

И отправляет меня в ад именно он.

— Ну что ж... Значит, тебе придется этим заняться. Ты отсосешь потом, когда сама станешь умолять меня об этом. А пока — здесь и сейчас кончишь. И поверь, я знаю, когда женщины притворяются.

— Ты... больной, — я шепчу, — больной на всю голову.

Он жестко сжимает мне плечи.

— Потому, что предлагаю варианты? Отсосать, кончить или околеть тут от холода? Ты, наверное, предпочтешь околеть? А вот мне здесь уже надоело. Я не для того тратил на тебя время, Марьяша, чтобы избавляться от трупа. Мне нравится смотреть, как ты ненавидишь меня.

Хорошо. Я решила. Я сделаю это.

Александр добавляет:

— Я дам тебе поговорить с матерью пять минут. Больше не заслужила. И да — я буду рядом во время разговора, а мои пальцы на твоем горле, — и он цепко обнимает меня за шею.

— Я буду ненавидеть тебя всю жизнь, Высоцкий, — на этот раз его хватка не мешает мне говорить, — я выберусь и засажу тебя за все это. За синяки. За унижения.

Он наклоняется к самому моему уху и шепчет, вызывая невольную предательскую дрожь, когда у тебя давно не было секса, а хриплый мужской шепот слишком близко:

— Ты будешь ненавидеть себя, Марианна. Ненавидь себя эту слабость рядом со мной. За то, что фактически отдашься добровольно. Я изучал женщин, Марьяша, чтобы однажды сказать тебе это.

Он псих. Он конченый псих, который сломал меня, исчез на десять лет и вернулся теперь.

А время уходит. Наверное, сейчас около десяти вечера. Я давно должна быть дома. Родители с ума сходят, а Наташа, наверное, говорит им, что я «загуляла». Пошла в кафе, встретила кого-то и... если бы. Пусть она что угодно сочиняет, лишь бы они никогда не узнали правду.

Александр словно слышит мои мысли.

— Приступай, Марьяша. Я даже могу обнять тебя, чтобы тебе стало тепло и уютно в крепких мужских объятиях. А для честности камера зафиксирует все, что ты будешь делать. Каждый твой вздох и стон.

И я вдруг вижу под потолком то, чего не видела раньше. Если камера фиксировала все, она — мой шанс засадить Высоцкого.

— Нет, Марьяша, — этот дьявол опять будто слышит мои мысли, — камера управляется пультом, который в моем кармане. Запись начнется, когда я нажму кнопку. Давай.

Ни одна нормальная девушка не кончит в такой ситуации. Разве что извращенка, которая давно и бесповоротно влюблена в похитителя и только и ждет, чтобы он взял на себя ответственность, так сказать.

Я не люблю Высоцкого. Я надеюсь, что не испытываю к нему ничего такого, чтобы опустить руку себе между ног на виду у неизвестных зрителей и погладить. А эта запись точно станет «доказательством», что я спустилась в погреб добровольно. И никакого подлога. Мало ли любительниц жестких игр. 

Высоцкий еще вывернет, что я сама попросила «похитить меня». Знаю, есть такие, которые за это даже платят.

— Тебе вредно думать, Марианна. Мое терпение на исходе. Если ты хочешь здесь околеть, то я — нет, — Александр сжимает мне шею сильнее.

Его лицо передо мной. Чужое. Незнакомое. Страшное. Он стоит на коленях и держит меня одной рукой за шею, а другой за плечо. Его темные брови нахмурены, злые глаза сверкают, а дыхание щекочет мое лицо. Я впервые ненавижу человека просто за то, что он дышит.

— Пусти... Задушишь... Ты же не хотел избавляться от... — я не могу договорить. Я почти в апатии от страха, когда уже все равно, что будет дальше, но еще держусь. Я не смотрю кино про заложников и не представляю, как умно вести себя, когда тебя похищает и запирает какой-то псих. Кажется, пока я буду говорить, он не сделает ничего слишком страшного... не сломает мне шею... — Скажи, я не первая здесь, да?

Я замираю, боясь услышать ответ.

— Хочешь переиграть меня, Марьяша? — господи, как же мерзко он произносит мое имя. — Оттягиваешь время? Я продумал все в отличие от тебя, и ты не желаешь по-хорошему.

— Что?

— По-хорошему, Петрова, — он вдруг резко отпускает меня и поднимается с колен, — я планировал отодрать тебя во все щели, записать на видео и пересматривать его долгими вечерами. А тебя отвезти домой. Сомневаюсь, что ты бы побежала в полицию после всего. Сильно сомневаюсь. Но теперь будет по-плохому.

У меня... нет слов. Если он...

Я читала, что это особенная пытка — когда условия постоянно меняются. Не успеваешь ты привыкнуть к одному кошмару, как неожиданно обрушивается другой. Ты постоянно на пределе. Ты боишься. Ты сама доводишь себя до последнего шага.

— Вставай, Марьяша. Пойдем в дом.

В дом? Просто в дом?

— Я замерз, а лечить от пневмонии тебя мне недосуг. Растянем кайф на подольше. И да, покончить с собой тебе не удастся. Даже не вздумай, — он поднимает с пола мою сумку, а следом вздергивает меня.

Легко, без усилий, как пушинку.

Так что ясно — он уже мог бы взять меня быстро и ужасно грубо, но не хочет. Потому что не это самое страшное. Самое жуткое, когда впереди неизвестность.

Александр Высоцкий явно желает, чтобы я сполна насладилась ей.

В погребе очень холодно. Пока я куталась в тряпки, это было менее заметно, но сейчас у меня зуб на зуб не попадает. Я отсидела ноги, и их колет тысяча иголочек. 

Александр морщится, но ничего не говорит, видя, как я еле переставляю ноги. Он идет за мной. Если я повалюсь на спину, то на него. Моя макушка где-то на уровне его плеч. Я маленькая. Я почти беззащитная. Я ужасно хочу плакать, но держусь из последних сил.

Высоцкий вдруг останавливается и... снимает свой пиджак. Он что, передумал?

Спустя мгновение пиджак опускается мне на плечи.

— Просунь руки в рукава и запахнись. Не хочешь отпускать меня, Марьяша? Хорошо. Мне не нужна больная мать ребенка, которого ты мне родишь.

У меня нет сил ни смеяться, ни плакать. Я хочу есть. Я хочу поговорить с мамой. Мне холодно. Я молча закутываюсь в пиджак и выхожу к лестнице.

Люк наверху открыт. Может, Высоцкий прав, и мое равнодушие спасло бы меня? Просто... перетерпеть, пока не кончится. Пока этому монстру не надоест терзать мое тело.

Он слишком хорошо владеет собой, чтобы я поняла, что ему нужно на самом деле.

Ребенок от человека, с которым связаны мои самые горькие переживания? Даже думать об этом не хочу.

Я молча поднимаюсь по лестнице, крепко держась за перила. Глаза Александра сейчас где-то на уровне моей попы. Кажется, я кожей чувствую его взгляд даже сквозь одежду.

Я обязана найти его слабое место и надавить, пока не стало слишком поздно.

Впереди комнаты с хозяйственным инвентарем. Нет, я не успею схватить грабли и ударить Высоцкого по голове. Я не смогу даже прихлопнуть его крышкой люка — не ясно, как тот закрывается.

Александр быстро поднимается и подходит ко мне вплотную. Господи, какой же он огромный!

— Согласна родить мне, Марьяша?

Он прав. Он готов ко всему, а я — нет.

— А что скажет твоя жена? — а ведь я, правда, ничего не знаю о том, как он жил эти десять лет. Я тогда была настолько разбита, что запретила себе даже думать о нем. Кроме стыдных моментов, когда...

Высоцкий ухмыляется.

— Жена, Марьяшенька, ничего не скажет. Я холост. А знаешь, что... — я не успеваю опомниться, как он подхватывает меня на руки, а моя сумка висит у него через плечо. — Ты еле ходишь. Устала, бедняжечка? Не ела ничего, да? А в доме полно вкусной еды.

Вот оно. Наверное, это еще одна издевка. Новый способ сломить меня. Или... мое молчание и равнодушие пугают Высоцкого? Потому он одел меня, несет на руках и даже предлагает покормить? 

Теперь я почему-то уверена: я первая, с кем он так поступает. Он не ловит девушек, не запирает в каменном мешке и не насилует. Не выкидывает потом, шантажируя «доказательствами».

Но со мной он так. Почему? Я и десять лет назад ничего для него не значила. 

Я могу спросить прямо, но боюсь, что он разозлится. Я боюсь боли. Я боюсь за родных. Слишком много страха за один вечер. И он еще не кончился.

От Высоцкого пахнет каким-то не сильным, но удивительно приятным парфюмом, который чувствуется лишь с очень близкого расстояния. Это как из другой жизни, где нет жестокости и насилия. Я до сих пор не понимаю, как мне вести себя и все надеюсь, что он рассмеется и скажет: «Шутка». Глупая, жестокая, непростительная, кошмарная шутка.

На глазах предательски набухают слезы... и замирают.

Господи, какие же жуткие псы! Они далеко и не лают, но я вижу мощные мышцы под их шкурами и острейшие клыки. Поселок явно далеко от города. Даже если я выйду, даже если на меня не натравят этих псов, я не знаю, куда идти и замерзну насмерть в своем платьице. Ночами-то холодно. А если кто-то подберет меня по пути, страшно думать о том, кто это может быть...

— Замечталась, Марьяша. Почти спишь, — голос Высоцкого доносится как будто издалека.

Ох, нет. Заснуть на руках у психа — это худшее, что можно представить!

— Я — нет. Нет!

— Наверху еда. Кашка. Поешь и уснешь. Вместе уснем.

— Вечным сном... — вот зачем я это ляпаю?!

— Не дождешься, Марьяша. Я еще не получил от тебя того, что хочу, — и он гнусно улыбается.

Дом просторный... почти пустой. Необставленный. Стены белые и минимум лаконичной темной мебели. Или только первая комната так. А из нее ведет лестница наверх. Откуда-то из глубины первого этажа я слышу мужские голоса.

Высоцкий в который раз будто слышит мои мысли.

— Это мои люди. Ты же не думала, что мы останемся вдвоем, и можно будет вырубить меня  или где-нибудь запереть и сбежать? Нет, Марьяш, когда мне придется отлучаться по делам, мои люди будут следить за каждым твоим шагом.

— Хорошо, — я не вижу смысла спорить. Глаза почти закрываются, как я ни хочу держаться, силы на исходе. Может и жаль, что я не умею падать в обмороки — то-то бы он перепугался.

Я вдруг понимаю одно: Высоцкий хочет мои эмоции. Хочет, чтобы я ненавидела его, чтобы стонала от удовольствия или рыдала от отчаяния, только бы не молчала. Он ковыряет мои самые больные места, раззадоривает и подначивает. Не дам ему ничего.

Только если резать не начнет. Я не представляю, насколько сильна его ненависть ко мне и решительно не понимаю, за что. Это ведь он предал меня тогда, а потом еще пришел посмеяться. У него одержимость. Какая-то ненормальная, дикая страсть.

Высоцкий выгибает бровь.

— Хорошо? Может, ты уже и отсосать согласна, а, Марьяша? Говорят, дети, рожденные от бурной страсти, крепче и здоровее.

«Иди ты». Нет. Не скажу. Буду умнее.

— Я не ела, Высоцкий. Не заставляй меня думать о сардельке, если у тебя есть только каша. Укушу ненароком... — ну вот. Это еще хуже.

— Сашенька, Марьяш. Ты получишь корм, если будешь говорить мне: «Сашенька, дорогой, дай мне покушать, пожалуйста».

Я не выдерживаю:

— Что за дикая фантазия! У тебя девок мало, что ли? Которым ты и Повелитель, и Тигр, и Дракон?! Почему я, Высоцкий?!

Он смотрит на меня каким-то невероятно тяжелым, острым взглядом и... не говорит ничего. А потом все же произносит:

— Так, наверх. И молча.

Спустя мгновение я понимаю, в чем дело: дверь вдалеке открывается, оттуда выходит какой-то мужик и пялится на нас. Значит, обслуга не настолько близка Александру, чтобы слышать личные беседы. 

Если мне повезет... а что, если впрямь удастся уговорить кого-то из охранников меня выпустить? Я смогу вызвать такси...

В доме три этажа, и лестничный пролет Высоцкий пробегает кометой. Поворачивает куда-то в коридор и подносит меня к двери в самом углу. Не опуская меня на пол, открывает дверь оставленным в замочной скважине ключом и, пройдя пару шагов в темноте, резко швыряет меня... я не успеваю даже испугаться, как приземляюсь на что-то жесткое и одновременно мягкое, будто кровать.

Фигура Высоцкого на фоне светлого пятна проема выглядит жутковато. Он медлит пару секунд, а затем закрывает дверь. 

В комнате теперь полная темнота. Шторы, если они есть, задернуты. Я еще не слишком хорошо ориентируюсь, чтобы понять, где Высоцкий.

Господи, этого еще только не хватало. Это хуже, чем в одной клетке с хищником.

— Что хочешь на ужин, Марьяша?

Как будто у меня впрямь есть выбор. Я выдыхаю:

— Свет. Разговор с мамой. И то, что дашь. Ты же тут хозяин, — «тут» я выделяю.

— Ты такая же гордая, как тогда. Смелая. Дерзкая. А знаешь, что ты тогда сломала меня, Марьяша?

Я — его? Он серьезно?! Этот самоуверенный Высоцкий не врет? От неожиданности я даже не успеваю испугаться, что его голова, кажется, сейчас рядом с моим животом. И я не удивлюсь, если этот человек от злости меня укусит. 

— Но ты ведь стал тем, кем ты стал! Дом, люди, твоя одежда, вся внешность... — я лихорадочно оправляю платье.

— Да, — он мрачно усмехается, — я — стал. А тому мальчишке, каким я был тогда, показалось, что его очень больно ударили. Женщина может ударить сильнее всего. Правда, Марианна?

— Так это все... месть? Мне за тот...

Меня резко обрывает телефонный звонок. Где-то в темноте надрывается мой мобильник. Мама.

Я инстинктивно рвусь на звук, но Высоцкий перехватывает меня поперек талии. Как ему удается быть таким быстрым? Ах, ну да, спорт.

— Нет, Марьяш. Почувствуй, каково все время быть рядом и не иметь возможности дотянуться. Никита Краморов. Артем Кирсанов. Петр Семин... Мне продолжать?

Я хватаю ртом воздух. Он следил. Конечно, следил. Только у меня никогда не было много поклонников. А с Краморовым вообще вышла смешная и глупая ситуация в тот же вечер. 

А сейчас колено Высоцкого между моих ног, а горячая и слишком сильная рука поверх груди.

Мобильник звонит опять. Мамочка, сколько раз ты уже звонишь мне?

— Если ты сейчас же не дашь мне поговорить с мамой, Сааашенька, то я повторю все слова, которые сказала тебе тогда. Все, что смогу вспомнить, — я больше не боюсь. Есть предел страха. Он может насиловать мое тело, но мама — это святое. Мама не должна страдать из-за меня.

Александр откатывается в сторону и остается лежать на боку, опираясь на локоть в этакой вальяжной позе. Убила бы. 

Свет Высоцкий очевидно включать не собирается, но глаза уже что-то различают в темноте. Как жаль, что здесь не город, когда от неоновых вывесок и света из домов напротив все хорошо видно даже ночью. И как здорово, что я ношу туфли на низком каблуке.

Черт, тумба у кровати. Я едва не ударяюсь об нее. Мобильник где-то спрятан, иначе я бы давно увидела свет от экрана. Может, за тумбой? Или за шторами? Да, в комнате есть окно.

Сколько осталось зарядки? Хватит ли на самый важный звонок? Я ношу с собой провод, но Высоцкий, конечно, не даст мне им воспользоваться.

Он хочет, чтобы я прочувствовала боль. Возможно, отчаяние. Не знаю, что он тогда чувствовал, даже не представляю. А он молчит, но я уверена, что ехидно улыбается.

— Да чтоб тебя, Высоцкий!

Я вслепую шарюсь в темноте и вдруг чуть не подскакиваю, когда он обнимает меня за талию и прижимается всем телом. И тем самым, чем прижиматься не должен. Крепким и таким же напряженным, как все его тугие мышцы.

— Осторожнее со словами, Марьяша. Я очень щепетилен к ТВОИМ словам.

— Да уж, чувствую. Лучше скажи, где мобилка, — он задевает мою попу, и мне дико нервно, и я боюсь, что любая дрожь выдаст мой страх. Я не смелая. Я, скорее, безрассудная.

— Мобилка на полу за тумбочкой. Подними ее.

Угу, хочет, чтобы я распласталась у его ног. Или... нет, в такой позе не выйдет. Хотя кто знает. Этот мужик еле сдерживается, и одному дьяволу известно, что еще останавливает его.

Я быстро отскакиваю от Высоцкого и наклоняюсь — в этот миг экран вспыхивает. Мама опять звонит мне.

— Ты можешь сказать мамочке что угодно, — пальцы Александра небрежно гладят мою щеку и вдруг сжимаются на шее, — но хорошенько подумай, что. Еще неделю точно ты отсюда не выйдешь.

Неделю, урод?! Конечно, на мою работу тебе наплевать. Я быстро провожу по экрану, принимая вызов.

***

— Марьяночка, как ты, доченька? Мы с ума сходим. Сначала телефон отключен был, а потом длинные гудки. Я тебе с восьми вечера звоню, а сейчас уже одиннадцать. Что-то случилось?

От маминого голоса я не выдерживаю. Слезы катятся по щекам, и мне становится все равно, что мучитель настолько близко. Совсем рядом. Его надуманная или такая реальная для него злоба. Вся эта вражда. Я судорожно втягиваю воздух, молясь только о том, чтобы не всхлипнуть и не напугать маму еще больше.

— Я... загуляла, мам... Сейчас Наташа права.

— Что? Доченька, где ты? Ты придешь домой? Тебе нехорошо? Может, папа приедет и заберет тебя?

Я чудом давлю новый всхлип.

— Не надо, мам. Я... с мужчиной. У него дома. За городом. Я про него не рассказывала, но у нас все очень серьезно.

— Доченька, но ведь так не делается. Ты могла бы позвонить, предупредить нас, — мама обвиняет меня. Правильно, пусть. Лишь бы она не боялась за свою непутевую дочь.

— Прости меня, мам... Так случайно вышло. Я... не слышала звонки... — мама знает, что я уже давно взрослая. Пусть думает то, что подумает. То, чего я, кажется, не захочу еще двадцать лет. Особенно с Высоцким.

— Завтра дома поговорим, — мамин голос не предвещает мне ничего хорошего. Переживу, потому что...

— Мам, я завтра не приду. Я на работе отгул взяла. Он меня замуж позвал, — пальцы на моей шее вздрагивают, — решил мне сюрприз тут устроить. Каникулы. Мы очень далеко от города. 

— Как же так, Марианна? Разве так делается? — металлические нотки режут мне душу.

— Ну, вот так, мам. Я буду звонить, как смогу. А приеду, все подробно расскажу. Передавай привет папе и Наташе. И простите меня за сегодня... Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Марианна, — мама сильно сердится на меня. Конечно сердится. Они все испереживались там. Я успеваю заметить пятьдесят два пропущенных звонка. Мама, папа, Наташка — все мне звонили. И даже Люба, моя подруга, звонила. Наверное, и ее подняли на уши.

Экран телефона еще горит, и я разворачиваюсь к Высоцкому. Свет искажает его красивое лицо, превращая в натурального демона.

— Доволен, подонок? — я сама пугаюсь своего голоса, настолько он глухой и безжизненный. Больше не за что цепляться. Теперь прямо сейчас меня никто не ждет. Я надеялась, что разговор с мамой придаст мне сил, но все вышло совсем иначе.

— Выходи за меня, Марианна.

Экран мобильника гаснет. О да. Я зареванная сижу на полу, Высоцкий рядом тоже как-то сидит или стоит на коленях, не понимаю. Поздний вечер. Темнота. Внизу бандюки. Романтичнее некуда.

Я стираю слезы со щек.

— Угу. И поедем мы на каникулы. В Доминикану, во. 

— В любую страну мира. Куда скажешь.

— Покупай девок в борделе, а меня не купишь, Сашенька. Я за тебя не выйду. Никогда. Лучше бы хоть кашей покормил.

Я не вижу выражение лица Высоцкого, но и видеть не надо, чтобы понять: он взбешен.

— Какая же ты дрянь. 

Он рывком поднимает меня с пола и вмиг переносит на кровать. Я, как кукла, могу только открывать и закрывать рот. 

Оставив меня, Александр нажимает на выключатель, и в комнате вспыхивает приглушенный свет. Я невольно морщусь. После темноты это почти больно.

Высоцкий звонит по мобильнику:

— Принесите еду из правой половины. Да. Прямо сейчас.

А затем он смотрит на меня, и выражение его лица такое, что мне опять делается жутко. Той части меня, которая еще может бояться.

— Ты выйдешь за меня, Марианна. Ты родишь мне ребенка. Мы сделаем его прямо сегодня, чуточку после ужина. А если не выйдет, будем пробовать сутками, пока не получится.

Минуты через три раздается стук в дверь, и на пороге появляется незнакомая непримечательная рожа с подносом в руках. На подносе какие-то чашки, а вилок или ложек просто нет. От большой чашки поднимается пар.

Они что, хотят, чтобы я ела руками? Если так, то я это кину в Высоцкого, клянусь.

Рожа ставит поднос на низкий столик с другой стороны от кровати и быстро уходит. Высоцкий напряженной статуей следит за мной.

Черт... А сытость-то свою я переоценила. В обед перехватила что попало, а сейчас почти ночь... Невольно сглатываю. В чашке... каша. Реально самая натуральная овсяная каша с кусочком масла. А в другой чашке чай. И то, и то можно выпить. И для ужина в общем неплохо. Легко ляжет.

— Спасибо, Сашура. Вот за это — спасибо.

Он не меняется в лице и так и стоит поодаль. Видимо, всерьез ожидает, что я эту кашу плесну ему на дорогую рубашку. Ну или чай вылью в лицо. Я ж все могу.

— А скажи, где здесь туалет? Ну, руки перед едой помыть.

Александр кивает головой в угол комнаты. Там действительно есть дверь. Сейчас он похож на красивого сильного зверя, которого заперли в клетку и... мучают. Вот как так-то, заложница его прихоти — я, а страдает, значит, он?

Я аккуратно, стараясь не задеть его, шмыгаю мыть руки. Хм. Совмещенный санузел. Есть душ, есть унитаз и раковина. Для непритязательной жизни нормально. Сойдет.

Я быстро делаю свои дела, мою руки и выхожу. Александр где стоял, там и стоит. Это начинает нервировать. Он, оказывается, очень импульсивный и переменчивый мужчина. А раз так застыл, значит, скоро что-то учудит.

Особенно мне не хочется верить в то, что слова про «делать ребенка после ужина» — правда. Я люблю детей и хочу, но не от постороннего же мужика.

А его предложение — смешно. В мыслях я порвала с Сашей Высоцким в тот самый вечер, когда увидела его, страстно обнимающего другую девушку. Он сжал ее в объятиях так сильно и пылко, что мое сердце разбилось на миллион мелких осколков. Они меня не заметили, и я побежала прочь. Обратно на школьную дискотеку. В толпу. В чужие танцы, чтобы раствориться в своей боли и вытеснить ее из сердца. Я громко смеялась, подпевала мелодиям и приняла приглашение Краморова потанцевать. Мы только танцевали в отличие от этого поганца. Так что ему надо сейчас, после того, как он меня бросил?! Пополнить свою коллекцию?! Тогда не добился, так теперь наверстать?!

С такими мыслями у меня весь аппетит пропадет. Плевать, что эту кашу и чай готовили гнусные рожи, я должна быть сильной. Все выпью и съем.

Очень вкусно. Вот правда, каша без комочков и чай с какими-то травами. Ну и пусть. В афродизиаки я не верю, а спокойствие мне сейчас не повредит.

Господи, как мало иногда надо для счастья!

— Сань, а телефон у тебя можно зарядить? Мне завтра звонить на работу, отпрашиваться...

Я замираю на полуслове, потому что он начинает раздеваться. 

Медленно, неспешно и неотвратимо. Он просто расстегивает пуговицы черной рубашки одну за другой, а у меня в горле пересыхает. Значит... не шутка. Он действительно готов сделать это со мной. Конечно. Он был готов еще в подвале... как он там сказал: «отодрать». Заняться сексом и выкинуть меня.

В юности у нас не было ничего. Пара поцелуев в щеку, у самого уголка губ. Даже их бы не было, я была совсем невинной в свои пятнадцать, но Высоцкий их «украл». А сейчас он без спроса хочет взять все. И он не остановится. Глупо думать, что остановится мужчина, который уже нанял бандюков или как-то еще с ними договорился, чтобы выкрасть меня и запереть в подвале. Глупо и наивно.

Он хочет меня. Я недвусмысленно чувствую это весь сегодняшний вечер. Хочет и держится, хотя я отвратительно веду себя и говорю такое, за что другой бы меня уже растерзал.

Я смотрю на Высоцкого, как кролик на удава. Не оторваться. Не сбежать. Не спастись. 

Если он сорвется и решит выместить на мне свою ненависть, я... умру. Он же ненавидит меня за те слова. При всех, при огромной толпе в несколько классов. Он признался мне в любви, а я рассмеялась ему в лицо и заявила, что он жалкий. Что я не люблю его и, разумеется, не стану встречаться с таким лузером. Я мстительно заметила, что у него старые кроссовки и немодные джинсы, а когда мажор Краморов пригласил меня танцевать, охотно согласилась. Я хотела убить Высоцкого словами и торжествовала, что у меня получилось. Неужели он думал, что можно спокойно мутить с двумя, и я на это поведусь?! К моему огромному сожалению, Высоцкий никуда не перевелся. Ему оставалось доучиться несколько месяцев, и он блестяще окончил школу. Больше я его не видела. До сегодняшнего дня. Просто не могла. Меня трясло, стоило о нем подумать.

И сейчас меня тоже трясет. Он сильный. Он очень сильный и очень красивый. У него торс, как у античного бога. От пупка вниз спускается дорожка темных волос, и мне внезапно становится жарко.

Сашка, я не хочу боли. Я боюсь... Пожалуйста. Не надо. Не ломай меня еще раз. Я все врала. Я любила тебя тогда.

Рубашка летит на пол. 

Я должна что-то сделать прямо сейчас. 

Он смотрит на меня с такой суровой решимостью, что мороз идет по коже. Ни капли веселья, ни капли смеха. Мне кажется, стоит мне только пошевелиться, и это будет, как лавина, которая сметает все на своем пути.

Но я встаю и на негнущихся ногах подхожу к нему. Каждый шаг, как пытка. Если он схватит меня хотя бы за запястья, все будет кончено. Я не смогу выдавить ни слова. Молчи, Саша. Пожалуйста. Не двигайся. Дай мне сказать. Мне так сложно решиться на это.

Он замирает, а я подхожу близко-близко и вдыхаю аромат его кожи. Запах чистого мужского тела и тонкий аромат парфюма. Высоцкий ужасно напряжен, я чувствую. Хотя вроде он расслабленно стоит, но я знаю, что в следующий же миг он готов повалить меня на пол и разорвать, если я хоть каплю ошибусь.

Нельзя. Нет права на ошибку. На кону все. Вообще все.

Я упираюсь лбом в его грудь.

— Саш... прости меня... — я не вижу его лицо и глаза. Мне так проще. Если он не верит, если осуждает меня и считает шлюхой или кем там, я все равно скажу полностью. — За ту дискотеку прости. Я когда тебя с той девкой в коридоре увидела, глаза как пеленой алой заволокло. Я ничего потом больше не видела и не слышала. Я тогда просто умерла. И наговорила всякого. Я не имела права это говорить, ты тогда мог обниматься с кем угодно и сейчас можешь. И с Краморовым я танцевала только на том вечере. Потом мы не встречались даже... Да ты знаешь, наверное... — все. Я сказала. Как у меня еще есть силы стоять?

Не знаю, остаются ли они, потому что Высоцкий одной рукой притягивает меня за талию и прижимает к себе, а другой поднимает мое лицо за подбородок. Сейчас все кончится. Сейчас я увижу его глаза.

А в них... тревога. Беспокойство. Сожаление? Он смотрит на меня так, словно не верит мне. Господи, помоги...

— Прости, Саш. Ну, прости меня, дуру. Я все тогда соврала. Я ужасно тебя любила и очень хотела с тобой встречаться. Ты же моя первая любовь. Моя единственная... — я замолкаю. Если он не услышит меня сейчас, то уже никогда не услышит. Я сойду с ума от отчаяния и боли.

А он... вдруг гладит меня по подбородку.

— Значит, ты видела меня с девкой, да? Увидела, расстроилась, тихо убежала и наговорила мне гадостей? Для тебя я был козлина и кобель, так?

— Саш, не надо... Ну прости. Ну я глупая была... Ты простишь меня?

— Марьянка... — то, чего я боялась, происходит. Он набрасывается на меня с голодной... нежностью. Целует все лицо, и плечи, и шею. — Марьянка моя, глупышка моя ревнивая... — Саша подхватывает меня на руки, и я обнимаю его за шею. И теперь мне почему-то не страшно. Почти.

Он относит меня на кровать, бережно укладывает на покрывало и ложится рядом. А я вдруг понимаю, что мне плевать, что тогда произошло. Плевать. Потому что это прошлое уже не разрушит настоящее, в которым мне кажется, что золотые крапинки и полоски в его серых глазах похожи на лучи солнца посреди хмурого неба. Я опять пятнадцатилетняя девчонка, которая уверена, что ее парень — самый лучший.

Саша заправляет мне за ухо выбившуюся прядь.

— Помнишь, твоя подруга на той дискотеке напилась?

— Любка? Чего ты ее вспомнил? Она говорила, что родители не пускают ее в клуб, а так хоть оторвется по-взрослому.

— Угу, оторвется. Она выпила для храбрости, Марьян. Пристала ко мне в коридоре, буквально полезла обниматься. Она и до этого пыталась ко мне приставать, но я игнорировал. А тут, видимо, решилась на крайние меры. Ты ей мной хвасталась, да? Так вот — тогда я пытался ее мягко отцепить, чтобы не повредить ей ничего. 

Как же так... неужели... это правда, на самом деле так?

— А потом... она же всегда поддерживала меня, когда я... когда я тебя оскорбляла.

— Еще бы, — Сашка ухмыляется.

У меня сил нет думать про эту гадину. Про ее фальшивые пожелания удачно выйти замуж. Всю ее многолетнюю ложь. Это ведь она позвала меня из зала, где я ждала Сашу, на второй этаж.

— Саш... Из-за меня мы потеряли десять лет... с ума сойти...

— Не смей так думать, — он легко опрокидывает меня на спину и целует в нос, — мы стали теми, кем мы стали. Я должен тебе кое-что рассказать, Марьянка. 

— Расскажи... — я тянусь ладонью и глажу его по волосам. Они такие густые и мягкие... наверное, потому что если отрастут, станут немного волниться. — Я обожаю твой голос. 

Сашка изгибает бровь и понижает голос до нарочито сексуального:

— Сейчас ты выльешь на меня весь свой запас комплиментов. А как же обмениваться ими до старости? Я вот очень тебя люблю. И это не комплимент.

Мне хочется улыбаться, и все внутри поет.

— Я тоже тебя очень люблю. А комплименты я новые придумаю. Мне так легко, Саш. Как будто камень с души упал. Я тебе столько не сказала тогда. Стеснялась.

Он мрачнеет:

— Потому я и не поверил. Не могла ты, моя чистая, искренняя девочка держать в себе такую дрянь. А потом я решил: это я идиот и вправду лузер. Ты хочешь подарки. Хочешь красивые ухаживания и цветы. Хочешь кафе. Все девочки их хотят. Я поклялся, что заработаю столько, чтобы подарить тебе весь мир, Марьянка. Этот домишка — ничтожная часть того, чем я владею. Но это было потом.

Я боюсь спрашивать, боюсь услышать что-то ужасное в ответ, но спрашиваю:

— А сначала? 

— Я больше не хочу об этом, Марьяш — теперь мое имя звучит по-настоящему ласково, — я ненавидел тебя. Я готов был зарезать каждого, кто к тебе приближался. Я даже немного праздновал, когда ты расходилась с ними...

— Но почему ты сам не подошел? За столько лет...

Он пожимает плечами.

— Я должен был стать собой нынешним. Рай в шалаше тебя не достоин.

Я не спрашиваю, что Саша делал бы, вздумай я выйти замуж за кого-то из бывших. Наверняка он расстроил бы свадьбу. А возможно, он и портил мои отношения с бывшими. Некоторые из них пропали весьма странно. Об этом я знать не хочу.

— А представляешь, Сашка... если бы ты не был таким упорным и настойчивым... мы бы разошлись совсем. Навсегда.

— Нет, — он гладит меня по лицу, — когда я впервые увидел тебя пятнадцатилетнюю на школьном дворе у турников, то понял: или я женюсь на тебе, или не женюсь ни на ком. Тебе я об этом не сказал — напугал бы. А теперь я не могу не жениться — мне нужны наследники. Погоди-ка, Марьяш.

Он поднимается с кровати, а у меня душа в пятки. Что такое вдруг? Что еще? 

Саша подбирает рубашку с пола, отряхивает и быстро надевает. А я залипаю, любуясь его движениями — у него потрясающая пластика, но никакой суеты. Ничего лишнего.

— Я схожу вниз, отпущу парней. А ты заряди пока телефон. Отпросишься завтра с работы. Можно было бы и вообще уволиться, но ты не готова, да?

— Ага... Будь осторожен... там.

Сашка улыбается, подхватывает поднос с пустыми чашками и выходит. А мне, кажется, наплевать, даже если он сам немного бандит. Я все равно буду с ним, что бы ни случилось.

Я нахожу на полу свою сумку, достаю провод зарядки, отыскиваю розетку и ставлю мобильник заряжаться. 

А сама иду в душ. Туфли оставляю за дверью. Снимаю платье, лифчик и трусики и все сую под кран стирать. Чтобы не осталось никакого соблазна спрятаться или оттянуть момент. Я сама хочу его не меньше, чем Сашка. Пора это признать.

И все же не очень романтично, если он застанет меня за стиркой. Я быстро заканчиваю с вещами и вешаю их на какую-то решетку типа полотенцесушителя.

А теперь — под теплую воду. Я готова стоять так столько, пока Саша не придет.

Дурацкая мысль: а что, если вместо него явится какой-нибудь бандит???

Нет, так не бывает. Не может быть.

Я прячусь за дверь. Если войдет урод, он увидит меня не сразу. Возможно, за эти мгновения я даже успею его ударить. С другим человеком никогда не будет по-хорошему. Не будет, как с Сашей.

А если войдет он, я притворюсь, что это сюрприз.

Меня колотит от холода — я же не вытерлась после душа — и нервного возбуждения.

Дверь распахивается, почти задевая меня.

Саша.

Он замечает мою одежду на сушилке, и на его лице выражение изумления, беспокойства и растерянности.

— Марьяшенька, ты где?

Сашка... Ты не ждешь от меня ничего дурного. Не думаешь, что я сбежала или что позвонила в полицию, сдала тебя и где-то затаилась. А тебе ведь сложно доверять людям. Но мне ты просто веришь.

Я тихо говорю:

— Я тут, Саш. Ты меня так сегодня напугал... Я пошла купаться, а потом подумала: вдруг поднимется какой бандит... Спряталась...

Саша резко разворачивается, быстро обнимает меня и нежно целует в губы.

— Прости меня, Марьяша. Любимая. Прости. Я больше никогда тебя не обижу. А если обижу, бей меня, чтобы живого места не осталось. Что мне сделать, Марианна, чтобы ты меня простила?

— Отпусти меня...

Он стремительно меняется в лице, а я тянусь к пуговице на его рубашке и мягко ее расстегиваю.

— Люби меня. Просто люби. Сегодня и всю жизнь.

Он смотрит на меня, и глаза у него темные-темные.

— Клянусь, буду любить. Всю жизнь. Только тебя одну из всех женщин на Земле.

Саша подхватывает меня под бедра, и я вдруг понимаю, насколько порочный и возбуждающий у нас вид. Он полностью одет, а я — наоборот. И я так скучала по его рукам. И даже по губам скучала, хотя не знала их раньше.

Я влажная и сейчас замочу всю Сашкину одежду. Он опускает меня на пол.

— Беги в душ.

И сам раздевается — теперь мгновенно. Выкидывает одежду и обувь за дверь и подходит ко мне. А в глазах такая темная страсть, что я невольно немного пугаюсь и таю от восхищения.

Он невероятно красивый. Широченные плечи, зато талия и бедра узкие. Пресс со всеми шестью кубиками. Сильные руки с длинными пальцами и крепкие прокачанные ноги. Но сейчас я смотрю не туда, пока Сашка пожирает меня взглядом.

Он весь для меня и моего удовольствия.

И я вдруг понимаю, что кое в чем мне точно повезло. Саша остался таким же горячим, как в юности, зато стал опытнее. И я не ревную к тем, с кем он был, потому что с ними он точно думал обо мне.

А я, кажется, кончу от одного лишь его вида и взгляда, в котором сгорают все мои предрассудки.

Мы целуемся — остро и невероятно сладко — и гладим друг друга всюду, и когда Саша поднимает меня и опускает на себя, я уже полностью раскрыта для него и готова. Он двигается мощными, но нежными толчками, а меня изнутри заполняет такой жар, что я не выдерживаю и плавлюсь, сгорая дотла, взрываясь и чувствуя Сашино удовольствие немногим позже моего. Мне мало. Я кусаю Сашку за нижнюю губу и умоляю:

— Хочу еще. Там, в комнате. Давай проверим, удобная ли тумба?

А он искушающе улыбается.

Говорят, счастливые часов не наблюдают. Я совсем забываю о времени, ведь что бы ни случилось завтра, в этом завтра будет он — мой Сашка. И наша с ним выдержавшая все испытания любовь.

   Конец.

2019 год