34

Сердце не просто заколотилось – оно оборвалось и рухнуло куда-то в бездну, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Воздух перестал поступать в легкие. Весь шум галереи – возбужденные голоса, шаги, четкие распоряжения Фикельмона – отступил, перекрытый гулом в ушах. Мир сузился до мужского лица с резкими чертами, до серых глаз, в которых плескалось такое знакомое, такое спокойное свинцовое море...

Нет, это не может быть он. Он погиб. Я просто брежу.

Но его рука, сжимавшая мою всего минуту назад, была живой и теплой. И небольшая рана на виске от чиркнувшей пули была настоящей. Из нее сочилась самая натуральная кровь!

— Князь, вам лучше увести супругу. Возможно, она тоже контужена, — бас Фикельмона прозвучал как будто из-за толстого стекла.

Михаил наконец резким, почти грубым движением подхватил меня под локоть и потянул, заставляя встать. Его пальцы впились в мое плечо с такой силой, что я тихо охнула от боли. Но встать не смогла — ноги не слушались, они были ватными и чужими.

— Мари, опомнись, — шипение мужа было полным яда и какого-то странного, липкого страха.

Но боялся он не за меня. Нет. Скорее — меня. Того, что увидел на моем окаменевшем лице.

Я не сводила глаз с Мещерского. Призрак из чужого прошлого тоже смотрел на меня, не обращая внимания на лекаря, вытирающего ему кровь комком корпии. Взгляд Станислава был спокойным, почти безмятежным. Ни малейшего удивления или вопросов. Он будто знал, что я буду здесь. Знал и ждал со мной встречи.

То есть с Марией Барятинской...

От этой мысли мне стало горько. Я вдруг вспомнила, что всего лишь заняла чужое тело и неизвестно, как долго в нем продержусь. Вряд ли Мещерский обрадуется, узнав, что его Мари уже не Мари.

Усилием воли я оторвала взгляд от Мещерского.

— Мишель... воды... — выдохнула с трудом, позволяя телу обмякнуть и повиснуть на руке мужа, изображая предобморочную слабость.

Это была единственная возможность отвлечь его, выиграть время.

Светская дрессировка сработала. Князь поддержал меня, позволив откинуть голову на его плечо. Я зажмурилась, притворяясь, что вот-вот потеряю сознание. Но сквозь ресницы успела увидеть, как Долли Фикельмон с лицом, полным неподдельного участия, делает шаг в нашу сторону.

— Бедное дитя! Вам нужно немедленно лечь и принять успокоительное! — ее властный тон не терпел возражений. Она обратилась к мужу на французский манер: — Шарль, помоги князю. Отведите княгиню в комнату наверху!

И пока граф Фикельмон брал меня под руку с другой стороны, а Михаил, бормоча что-то невнятное, искал кого-то взглядом в толпе, я успела в последний раз обернуться.

Лекарь помогал «пану Крушинскому» подняться. Тот пошатнулся, но его взгляд, твердый и ясный, продолжал безотрывно смотреть на меня.

Увидев, что я обернулась, он едва заметно кивнул. Всего один раз. А потом направился к ближайшему креслу, опираясь на лекаря.

...Комната, куда меня привели, была роскошной и чужой. Пахло лавандой и воском. Долли лично распорядилась принести мне валерьянки, велела горничной оставаться у двери и удалилась, извинившись, что не может остаться. Обязанности хозяйки приема требовали от нее успокоить гостей. Граф ушел вместе с ней.

Едва дверь за ними закрылась, я отшатнулась от мужа, как от раскаленного железа. Слабость сменилась лихорадочной дрожью.

Мишель замер посреди комнаты, бледный, с бешено бьющимся пульсом на шее.

— Ты... Ты знала? — произнес он тихим, полным злого напряжения голосом.

Этот вопрос был лучшим подтверждением того, что я видела не призрак. Князь тоже узнал Мещерского.

Я сделала вид, что не понимаю. Прижала руки к вискам и испуганно округлила глаза.

— Знала? О чем ты, Мишель? Я ничего не понимаю... Этот ужасный грохот... В меня стреляли? Но кто, почему?

Я позволила голосу дрожать, губам — кривиться от подступающей истерики. Играть роль перепуганной, ничего не соображающей женщины было сейчас единственным спасением.

Князь пристально всмотрелся в мое лицо.

— С чего ты взяла, что стреляли в тебя?

— Н-не знаю... тот мужчина, он сказал, что целились в женщину, — вспомнила я слова одного из гостей.

— Ерунда, — грубо бросил Мишель и, отвернувшись, нервно провел рукой по волосам. Его безупречная укладка рассыпалась. — Кому ты нужна, чтобы в тебя стрелять? Кто-то просто ошибся. Я разберусь.

Он подошел к двери, но на пороге внезапно развернулся.

— Ты останешься здесь, пока я не пришлю за тобой. Никуда не выходи. Ни с кем не говори. Поняла?

Это была не просьба, а приказ. Приказ человека, теряющего контроль над ситуацией.

— Конечно, дорогой, — прошептала я, опускаясь на край кровати и закрывая лицо руками. — Я так напугана...

Еще секунду он смотрел на меня, затем я услышала, как дверь открылась и резко захлопнулась.

Тишина в комнате стала звенящей. Я застыла, не двигаясь, вслушиваясь в бешеный стук собственного сердца.

Станислав Мещерский был жив. Все это время! И он сейчас здесь, в Неаполе. Сегодня он спас мою жизнь. А мой муж, его убийца, только что подтвердил своим поведением, что мне ничего не приснилось.

«Этот вечер... может стать для тебя изысканной ловушкой, — всплыли в памяти слова графини Шиловской. — Я лично побеспокоюсь о твоей безопасности...»

Неужели она уже тогда знала, что Мещерский будет у Фикельмонов? А может... это она его туда привела?

«Мои возможности и связи в этом городе куда больше, чем могут представить твои заморские враги».

Старая графиня и вправду оказалась с секретом. Я не ошиблась, доверившись ей...

Но сидеть и ничего не делать — бессмысленно. Я поднялась и, осторожно подкравшись к двери, прильнула ухом к дереву.

Снаружи доносилось ровное дыхание горничной. Отступив, я бесшумно проскользнула в дальний угол комнаты, к высокому окну, выходящему в тот самый розарий.

Сад был пуст. Охрана, судя по всему, прочесывала дальние уголки парка. Было ясно, что они ничего не найдут. Кто бы ни стрелял — он исчез, как и прошлый убийца. На мокром гравии под окнами не осталось ни малейших следов.

Я зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках. В голове, как обрывки кадров,

замелькали воспоминания княжны Марии Березиной. Теплый смех Станислава.

Запах масляной краски в гостиной. Касание его руки...

Все то, что она продолжала хранить в тайне от всех.

А потом — известие о дуэли и леденящий ужас, стиснувший ее сердце. Голос

матери, говоривший спокойно и четко: «Он убит. Мертв, Мари. Все, забудь».

Ложь. Вся ее жизнь, вся жертва и брак-искупление, о котором пророчествовала

Ленорман — все было ложью. Она тихо сошла в могилу, виня себя в смерти

Мещерского. А может даже считала, что должна умереть...

Я потрясла головой, приводя мысли в порядок.

Той Мари больше нет, она умерла. А я есть и вполне живая. И если не придумаю,

как распутать этот клубок, то Мария Барятинская умрет второй раз!