65

Станислав молча наблюдал за моими метаморфозами. Он всё время был неподалёку и не спускал с меня такого изучающего, тяжёлого взгляда, что порой у меня по спине бежали мурашки.

О чём он думал в такие моменты? Сравнивал нынешнюю Мари с той, которую знал — и чувствовал разочарование, что она так изменилась? Может быть. Однако меня это больше не трогало.

Иногда наши взгляды встречались. В его глазах я читала удивление, недоверие, любопытство. Но мы почти не разговаривали наедине. Наше общение свелось к необходимым формальностям.

— Пани Марцелина, завтра мы должны миновать мыс Матапан.

— Благодарю за информацию, пан Крушинский.

Холодно, вежливо, безупречно.

Но всё менялось ночью, когда мы оба оказывались в крошечном пространстве каюты. Она превратилась в безмолвное поле битвы, в которой я постоянно проигрывала.

Лежа в темноте, я ловила себя на том, что прислушиваюсь к дыханию Станислава, пытаюсь в темноте разглядеть его профиль… И тут же злилась на себя.

А он в это время спал! Глубоко и тихо, как человек с чистой совестью. Или как человек, давно похоронивший свою совесть где-то на службе.

Однажды ночью шторм разыгрался не на шутку. Корабль бросало как щепку, в каюте всё гудело и скрипело. Меня швыряло на койке, и я вцепилась в край, стиснув зубы, чтобы не закричать от страха и беспомощности.

В кромешной тьме я услышала, как Мещерский поднялся. Сначала раздались его шаги, потом — мягкий стук о дерево: он прислонился к переборке рядом с моей койкой.

— Всё в порядке? — его голос прозвучал совсем рядом, низко и глухо, заглушаемый рёвом бури.

— Идеально, — выдавила я, не отпуская доску. — Прекрасная ночь для того, чтобы осознать бренность бытия.

Он не ответил. Но и не ушёл. Так и простоял там, в темноте, молчаливый и невидимый часовой, пока корабль не выровнялся, а я, измученная, не провалилась в забытье.

Когда проснулась утром, его уже не было. Но именно в тот момент я поняла самое страшное.

Сколько бы я ни пыталась отрицать правду, как бы ни отгораживалась от Станислава всеми способами — это не притупляло сердечную боль. Лишь отодвинуло её вглубь, превратило в ноющую тяжесть под рёбрами.

Я смотрела на своего конвоира, кем по сути и был Мещерский, на этого красивого, сильного, целеустремлённого мужчину, и чувствовала глубокую, безнадёжную тоску. Тоску по тому, чего не было и уже не будет. По человеку, который всё ещё был где-то внутри него, но никогда не станет моим.

Наш путь лежал от Мальты к Криту, от Крита в Эгейское море и дальше — к Афинам. Дни сливались в череду серых волн, солёных брызг, коротких светских бесед и долгих молчаливых ночей.

Конец относительной безопасности приближался. Эгейское море оказалось лабиринтом островов с узкими проливами и коварными течениями. Напряжение на корабле с каждым днём возрастало. Капитан и штурман всё чаще склонялись над картами, их лица были жёсткими, а споры — тихими и отрывистыми.

Я кожей чувствовала, что вот-вот должно что-то случиться, и, похоже, Станислав ощущал то же самое. Он часами стоял на носу, вглядываясь в горизонт. Пока, наконец, однажды там не возник османский патруль.

Военная фелука под красным полумесяцем преградила нам путь.

В тот момент я стояла у борта, бесцельно глядя на проплывавший мимо меловой утёс.

Ночной шторм улёгся, море было прозрачным и тихим, воздух — достаточно свежим, но не холодным, а солнце — таким ярким, что пришлось взять с собой зонт.

Чувствуя, что становится жарко, я уже собиралась вернуться в каюту и сменить шубку на более лёгкий плащ. Но в этот момент раздался крик марсового:

— Парус по правому борту! Курс на пересечение!

Все, кто был на палубе, замерли на секунду. Казалось, даже перестали дышать. А затем, не сговариваясь, бросились к правому борту.

Я тоже поддалась общему порыву и сделала несколько шагов, цепляясь за леер. Тогда я ещё не понимала, почему вся команда так обеспокоена, особенно офицеры. Мы ведь уже не одно судно тут видели. Местные воды буквально кишели плавсредствами всех мастей и размеров, под разными флагами. Чем же этот корабль отличается от других?

Ища ответ, я глянула в сторону мостика. Там стоял капитан. Он уже выхватил подзорную трубу из рук вахтенного офицера и вскинул её к глазу. Даже на расстоянии я увидела, как его скулы, загорелые от ветра и соли, резко выступили под кожей.

Он молчал несколько томительных секунд. И за это время напряжённое ожидание на палубе стало почти осязаемым.

— Турки, — наконец произнёс капитан, опуская трубу. — С пушками.

Слово «турки» явно несло угрозу. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что к этому времени уже отгремела война за независимость Греции. Значит, формально здесь всё ещё правят османы, а фактически — баварский принц Оттон, король новой Греции под протекторатом Европы. Причём за этим принцем стоит и Россия. Поможет ли это нам?

Я оглянулась в поисках Станислава. Но увидела только матросов, замерших на своих постах. Мещерский исчез. Когда? Куда? Неизвестно!

— Груня, ты видела пана Крушинского? — спросила служанку.

Та, по наивности своей, похоже, не замечала всеобщей тревоги. Стояла рядом, задрал лицо к солнцу, и довольно щурилась, наслаждаясь его теплом.

— Ой, княгинюшка, так пан в каюту пошёл, — ответила она безмятежно.

— Давно?

— Да вот сразу, как тот матрос наверху прокричал что-то про парус.

Мне осталось лишь удивлённо хлопать ресницами.

— Убрать брамсели и крюйсель! — рявкнул капитан, заставляя матросов двинуться с места. — Лево руля, лечь в дрейф! Покажем, что не драться пришли!

Команды посыпались одна за другой. Палуба ожила, загудела. А я, видя, с какой деловитой сноровкой команда занялась привычным делом, и сама выдохнула тихонько.

Но расслабляться, похоже, не стоило: лица матросов оставались по-прежнему напряжёнными.

Между тем расстояние сокращалось. Вскоре я смогла различить людей на фелуке: загорелые, бородатые лица, цветные чалмы и тюрбаны, даже блеск кривых ятаганов на поясах.

Но больше ятаганов меня встревожили две пушки на приподнятом носу турецкого судна. Что если османы решат их использовать против нас?

— Княгинюшка, — Груня отвлекла меня от тревожных раздумий, — а вон и пан.

Я оторвала взгляд от фелуки и заметила Станислава.

Мещерский стоял чуть поодаль, у входа в надстройку, со спокойным, даже скучающим видом. Он следил за фелукой с выражением безразличного превосходства и, похоже, вообще не тревожился!

Но меня удивило не это, а то, как он был одет.

С него исчезла вся «польская» щегольская небрежность. Пропали яркий кунтуш, расшитый жилет, мягкие сафьяновые сапоги. Станислав сменил их на чёрный сюртук. Я не увидела ни эполет, ни других знаков отличия, но крой одежды был похож на военный. Даже осанка у него изменилась.

Что же задумал мой конвоир?

Он будто почувствовал, что я за ним наблюдаю. Повернул голову и едва заметно кивнул в сторону каюты.

Всё ясно, нам с Груней лучше уйти.

— Идём! — шепнула я, беря её под руку.

Но не успели мы покинуть палубу, как с фелуки, уже подошедшей на расстояние голоса, раздался окрик на ломаном итальянском:

— Корабль! Назовите себя и вашу цель в османских водах!

Я задержалась в дверях и оглянулась.

Увидела, как капитан «Сокола» шагнул к поручням и поднёс ко рту рупор. Но прежде чем он успел открыть рот, вперёд плавно выдвинулся Станислав.

— Русский военный бриг «Сокол», следует из Мессины в Константинополь с дипломатической почтой, — заговорил он ровным тоном, ничуть не волнуясь. — Капитан, предъявите, пожалуйста, ваши полномочия для задержания судна под российским флагом.

Ответом стала короткая пауза.