Глава 23. Письмо, украденное у огня

У ворот Пепельной академии стоял человек, которого Элина ещё недавно ненавидела проще всех.

Дамиан Эйрен Велран.

Золотой наследник. Бывший жених. Мужчина, который на балу выбрал её сестру под взглядами всего зала, а потом назвал своё предательство будущим, в котором ей нет места. Человек, чьи руки держали Лиору под брачной аркой, пока браслеты впивались ей в кожу. Человек, который слишком часто говорил не всю ложь, но и не всю правду.

Теперь он стоял за каменными воротами академии без плаща, в расстёгнутом дорожном камзоле, с рассечённой губой и кровью на виске. В одной руке он держал свёрнутые бумаги. В другой — меч, опущенный остриём вниз. Не нападал. Не просил пройти силой. Просто ждал, пока те, кого его мир привык не видеть, решат, достоин ли он войти.

Ренн смотрел на него сверху с лестницы.

— Меч на землю.

Дамиан послушался сразу.

Положил меч на мокрый камень перед воротами и отступил на шаг.

Это не сделало его безвредным.

Но хотя бы показало, что он понимает: здесь ему не верят по праву.

Элина поднялась к верхнему проходу. Ноги были ватными, каждая ступень отзывалась болью в коленях, но она не позволила Мире себя остановить. Лекарка шла рядом, ругалась шёпотом и держала её за локоть так, будто это не помощь, а временный арест ради здоровья.

— Он пришёл не один? — спросила Элина.

Ренн не сводил взгляда с ворот.

— На виду один. За южным склоном могут быть люди Велранов.

— Орден?

— Не вижу. Это ничего не значит.

Внизу у стены имён стихли голоса. Писцы академии, ученики, освобождённые из нижних камер, свидетели — все смотрели вверх. Лиора лежала на переносной койке у нижней площадки. Она не могла видеть Дамиана, но услышала его имя и теперь лежала с открытыми глазами, неподвижная, как человек, которому больно даже ожидать.

Севериан Рэйс встал со своего стула, но двое пепельных воинов сразу положили руки на рукояти мечей. Он остановился.

Правильно.

Сегодня каждое движение бывших властных людей должно было заслуживать терпение.

Элина подошла к воротам.

Между ней и Дамианом оставалась железная решётка, за которой начинался серый предрассветный двор. Небо светлело. Не быстро — без милости.

— Что в письме? — спросила она.

Дамиан поднял свёрнутый лист.

— Приказ Кира Велрана начальнику городской стражи. Если к рассвету Пепельная академия не выдаст тебя, Лиору, Артариона Морвэйна, страницу сто тринадцать и всех освобождённых из нижних камер, академию объявят укрытием запрещённой магии. Входы перекроют. Нижние ходы задымят. Всех, кто выйдет, задержат. Тех, кто останется, признают погибшими при подавлении мятежа.

Мира тихо сказала:

— Задымят нижние ходы. Дети там спят, старые лежат, раненые едва дышат.

Дамиан сжал бумагу.

— Я знаю.

— Поздравляю с поздним знанием, — отрезала Элина.

Он принял удар молча.

— Я пришёл предупредить.

— Почему?

— Потому что Кир приказал мне привести Лиору. Живой, если возможно. Если нет — с подтверждением смерти.

Внизу Лиора закрыла глаза.

Элина почувствовала, как внутри поднимается холодная ярость. Не та, что ослепляет. Та, что делает каждое слово точным.

— И ты решил впервые не послушаться, когда приказ коснулся женщины, на которой хотел жениться?

— Нет, — сказал Дамиан.

Она подняла брови.

— Нет?

— Не только. Если бы я пришёл только за Лиорой, я бы всё ещё был тем же трусом, просто с более красивым поводом. Я пришёл, потому что понял: пока я выбираю спасать только того, кого люблю или хочу любить, я остаюсь частью того же закона.

Финн где-то за спиной пробормотал:

— Неплохо для Велрана. Кто-то писал ему речь?

Яра шикнула на него.

Дамиан услышал, но не повернулся.

— Я не прошу доверия, — сказал он. — Я прошу дать мне слово перед теми, кому я должен правду.

Элина посмотрела на него долго.

На рассечённую губу. На кровь. На руки без перчаток. На отсутствие золотого плаща. На меч у ног. На бумаги, которые могли быть ловушкой и всё равно пахли страхом настоящего человека, опоздавшего с совестью.

— Откройте, — сказала она.

Ренн посмотрел на неё.

— Уверена?

— Нет.

— Хорошо.

Он кивнул воинам. Ворота открылись ровно настолько, чтобы Дамиан мог войти один. Его сразу обыскали. Финн следил за этим с явной профессиональной завистью.

— Неплохо, — сказал он одному из воинов. — Но сапог надо проверять глубже.

Воин посмотрел на него.

— Ты хочешь помочь?

— Нет, я хочу, чтобы моё ремесло уважали.

У Дамиана действительно нашли второй маленький нож в сапоге. Он не спорил, когда его забрали.

— Я забыл, что он там.

— Сказал каждый человек с ножом в сапоге, — произнесла Мира.

Дамиан вошёл в академию.

И впервые увидел её по-настоящему.

Элина заметила это по его лицу. Не просто стены, лестницы, мостики, световые чаши. Он увидел детей у нижних дверей. Увидел дощечки с именами. Увидел Ро, Тавию, Лорена Ива. Увидел Яру с повязкой на горле. Увидел Шая со сломанной ложкой. Увидел не “вычеркнутых лиц”, не “безродных”, не “опасную среду”, а слишком много людей, чтобы удобно держаться за старые слова.

Чем дольше он смотрел, тем меньше в нём оставалось наследника Велранов.

И тем заметнее становился человек, который не знал, куда деть собственное опоздание.

Лиору подняли чуть выше на подушках.

Дамиан увидел её.

Шагнул — и остановился сам.

Не потому, что кто-то преградил путь.

Потому что понял: идти к ней можно только с её позволения.

Лиора смотрела на него без улыбки.

— Ты принёс приказ забрать меня?

— Да.

— И что с ним сделал?

Он поднял письмо.

— Украл раньше, чем Кир отправил.

— Это не ответ.

Дамиан опустил взгляд.

— Я выбрал не исполнить.

— Поздно.

— Да.

Лиора закрыла глаза.

Слово попало.

Не убило. Но встало между ними честно.

Элина повернулась к Дамиану.

— Ты хотел слово. Говори перед всеми.

Ренн вывел его к стене имён.

Люди расступались неохотно. Ная стояла в первом ряду, сжимая посох так, будто давно составила план, куда именно ударить золотого наследника, если он скажет не то. Томас держал хорька обеими руками. Шай стоял рядом и, кажется, был готов защитить всех половинкой ложки.

Дамиан остановился перед стеной.

Он не поднялся на выступ. Не стал выше.

Хорошо.

— Меня зовут Дамиан Эйрен Велран, — сказал он. — Наследник золотой линии.

Никто не повторил.

Он, кажется, ожидал.

— На балу я выбрал брак с Лиорой Рэйс и публично отказался от Элины. Я говорил себе, что исполняю долг дома. Это было удобно. Правда: я боялся потерять положение, если пойду против Кира и Валериана. Я знал, что решение уже принято старшими, и решил, что легче стать частью этого решения, чем причиной скандала.

Элина слушала.

Без прежнего дрожащего ожидания, что сейчас он объяснит боль так, чтобы она перестала быть болью.

Не объяснит.

И не должна перестать.

— Я не знал о полном обряде передачи силы, — продолжил Дамиан. — Не знал, что Элину хотят использовать как остаток линии через Лиору. Но я видел, что Лиора не свободна. Видел браслеты до церемонии, хотя не знал зубцов. Видел, что она боится. И всё равно молчал.

Лиора отвернулась.

— Во время церемонии на мне тоже был браслет, скрытый под рукавом. Мне сказали, что он нужен для устойчивости клятвы. Я понял, что это ложь, когда Лиора сказала “принимаю” не своим голосом. Я мог остановить обряд. Не остановил.

В толпе кто-то тихо выругался.

Дамиан не поднял голову.

— После суда Кир Велран получил распоряжение Валериана: если свидетельство начнётся до рассвета, уничтожить академию как очаг мятежной магии. Мне приказали участвовать в передаче Лиоры. Я ударил Кира и забрал письмо.

Финн одобрительно шепнул:

— Вот это часть мне нравится.

— Это не искупает ничего, — сказал Дамиан.

Финн замолчал.

— Я свидетельствую: брачная церемония была принудительной. Лиора Рэйс не давала свободного согласия. Элина не накладывала проклятие на союз. Амулет, найденный в её комнате, был подброшен. Я не видел, кто это сделал, но слышал до бала разговор Кира с Селестой Рэйс: “девочка должна уйти виновной, иначе линия не разорвётся достаточно глубоко”.

Элина почувствовала, как пальцы онемели.

Вот оно.

Ещё один кусок.

Не полный. Не красивый.

Но живое свидетельство.

Дамиан поднял глаза на неё.

— Я мог сказать это раньше. Не сказал. Потому что, если бы Элина осталась невиновной, мне пришлось бы посмотреть на себя виновного.

Тишина после этих слов была острой.

Даже Мира не нашла ядовитого замечания.

Лиора открыла глаза и смотрела на него теперь иначе. Не мягче. Просто внимательнее. Как смотрят на человека, который наконец перестал лгать не только другим, но и самому себе.

Ренн взял письмо у Дамиана и передал Тиссе. Та быстро развернула его, прочла, сверила печать.

— Настоящее.

Финн поднял судебную печатку.

— Можно сделать копию и отправить с остальными.

— Сделаем, — сказала Тисса. — И если ты поставишь печать криво, я пришью тебе руку к столу для устойчивости.

— Под вашим руководством я расту.

— Ты воруешь.

— Тоже рост.

Ренн уже отдавал приказы.

— Дети и раненые — в нижний каменный зал. Не в спальные крылья. Все входы перекрыть изнутри, но не запечатывать. Нужны пути выхода. Лучники к северной решётке. Мастерские — готовить дымовые заслоны. Писцы — копии продолжать. Каждый лист уходит через отдельного гонца. Не группами.

Ная шагнула вперёд.

— Я к северной решётке.

— Ты в нижний зал.

— Я умею драться.

— Поэтому пойдёшь туда, где дети, которые не умеют.

Она хотела спорить, но осеклась. Это был не запрет быть сильной. Это было поручение.

— Хорошо, — сказала она. — Но если кто-то войдёт, я ударю.

— На это и расчёт.

Шай поднял ложку.

— Я тоже.

Тисса взяла у него обломок.

— А ты будешь держать свечи и не геройствовать столовыми приборами. Ложка уже сделала больше, чем многие лорды.

Дамиан услышал.

И, к его чести, не попытался возразить.

Элина подошла к Ренну.

— Сколько времени?

Он посмотрел вверх, туда, где серый свет уже становился тоньше, светлее.

— До полного рассвета? Мало. До нападения? Ещё меньше.

— Свидетельство не закончено.

— Тогда заканчивай.

— А если войска войдут?

— Мы задержим.

— Не умирайте.

Он посмотрел на неё с почти сухой усмешкой.

— Это приказ?

— Да.

— Не обещаю.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

Ренн ушёл к верхним ярусам.

Элина снова встала у стены.

Теперь вокруг было движение: люди готовились к осаде и одновременно продолжали писать. Чернила, мечи, бинты, детские одеяла, копии свидетельства, светильники, вода для раненых, мешки с песком — всё перемешалось, но не превратилось в панику. Пепельная академия умела быть домом и крепостью одновременно.

Мира подошла к Элине и протянула ей маленькую чашу.

— Выпей.

— Что это?

— Нечто, от чего ты не рухнешь в ближайшие десять минут.

— А потом?

— Потом будем решать новые мерзости.

Элина выпила.

Горечь ударила мгновенно, но не как Селестины травы. Эта горечь не глушила. Наоборот, словно грубо толкнула кровь вперёд.

— Ужасно.

— Зато не ядовито. Высокая похвала в нашей жизни.

Из лазарета пришёл молодой ученик Миры.

— Госпожа Мира.

Она резко повернулась.

— Что?

— Метка... она снова светится.

У Элины внутри всё оборвалось.

Мира побежала не сразу. Сначала посмотрела на Элину.

— Нет.

— Я должна...

— Ты должна закончить свидетельство. Если сейчас побежишь к нему, Валериан победит, даже не входя. Он всю ночь заставляет тебя выбирать между людьми. Перестань играть в его игру.

Элина стояла, не двигаясь.

Каждая часть тела рвалась вниз, в лазарет. К Артариону. К красной трещине у сердца. К человеку, которого она вытащила из дракона словами, а теперь могла потерять, пока говорит перед стеной.

Мира подошла ближе.

— Элина. Слушай меня. Артариону поможет не твоя рука у его койки. Ему поможет сломанная клятва.

— А если не успеем?

— Тогда хотя бы не потратим его последнюю волю на то, чтобы ты смотрела, как он умирает.

Это было жестоко.

И нужно.

Элина закрыла глаза.

На миг увидела серые глаза Артариона, когда он спросил: “Он не был моей виной?”

Нет.

Она открыла глаза.

— Продолжаем.

Мира кивнула.

И побежала в лазарет.

Элина подняла руку, призывая тишину.

Шум постепенно утих.

— У нас есть свидетельства Лорена Ива, Лиоры Рэйс, Севериана Рэйса и Дамиана Велрана. Есть страница сто тринадцать. Есть письмо Кира Велрана с приказом уничтожить академию. Но этого всё ещё мало, если правда останется нашей внутренней болью.

Она повернулась к стене имён.

— Пепельная память не должна быть властью над чужой болью. Я не могу и не хочу брать ваши голоса себе. Поэтому сейчас каждый, кто хочет, может сказать только одно: признаёт ли он свидетельство о переписанной клятве и право Каэла Морвэйна быть названным убитым, а не поводом для лжи.

Люди переглянулись.

Первой вышла Ро.

Она шла медленно. Тавия хотела помочь, но Ро остановила её жестом.

— Ро признаёт свидетельство, — сказала она. — И признаёт имя Каэла Морвэйна.

Следом — Мирос.

— Мирос признаёт.

Шай поднял ложку.

— Шай признаёт. И ложка тоже.

Кто-то тихо рассмеялся, но смех не испортил минуту. Наоборот. Имя живого ребёнка, пережившего нижнюю камеру, могло звучать рядом со сломанной ложкой. В этом и была правда.

Томас вышел с хорьком на плече.

— Томас признаёт. Хорёк не умеет, но он тут.

— Хорьку не доверять печать, — сказал Финн.

— Он обиделся.

— Значит, понял.

Ная вышла с посохом.

— Ная признаёт. И если кто-то опять попробует вычеркнуть имя, я ударю первой.

Гарт сказал:

— Гарт признаёт. Хотя драконы мне всегда не нравились. Слишком много жара, мало пользы в огороде.

Тисса:

— Тисса признаёт. И подтверждает: лорд Морвэйн хотя бы умеет носить хороший камзол, что для предателя было бы слишком благородно. Значит, не предатель.

Финн театрально приложил руку к груди.

— Финн признаёт. И, пользуясь случаем, заявляет: если закон можно украсть и вернуть людям, я готов к службе.

Яра вышла последней из первых рядов.

— Яра признаёт, — сказала она. — И свидетельствует: голос, отнятый силой, не становится согласием.

Эта фраза легла в стену глубже остальных.

Элина почувствовала это под ладонью.

Камень не ожил. Не заговорил. Не стал чудом.

Но имена на нём будто приняли новые слова как продолжение себя.

Потом начали говорить все.

Не хором. Не стройно. Один за другим.

Илана признаёт.

Сана признаёт.

Мера признаёт.

Остр признаёт.

Лорен Ив признаёт.

Лиора Рэйс признаёт.

Севериан Рэйс признаёт.

Дамиан Велран признаёт.

Каждое имя становилось маленьким ударом по невидимой печати, лежавшей где-то между прошлым и грудью Артариона. Элина не знала, достаточно ли. Не знала, слышит ли это проклятие. Не знала, может ли стена вычеркнутых стать судом сильнее имперского.

Но внизу, в лазарете, Мира вдруг крикнула.

Не от боли.

Не от страха.

— Продолжайте!

Голос её поднялся по лестницам, сорванный, яростный.

— Метка дрогнула! Продолжайте, проклятые упрямцы!

Люди заговорили громче.

Не криком, нет. Крик был бы похож на панику. Они называли себя и признавали свидетельство так, будто каждый забивал свой гвоздь в крышку старого гроба, где слишком долго лежала ложь.

Элина почувствовала, как ладонь горит.

На коже проступило её имя.

Не одно.

Рядом с ним, тонкими серыми чертами, начали проявляться другие. Не присвоенные. Не взятые. Только отражённые на миг, как свет на воде.

Каэл.

Лорен.

Лиора.

Ро.

Шай.

Яра.

Она испугалась — и почти отдёрнула руку.

Но Яра, стоявшая рядом, сказала:

— Это не ты их держишь. Они стоят рядом.

Элина выдохнула.

Да.

Не сосуд.

Не корона над ними.

Рядом.

Сверху донёсся первый удар.

Ворота.

Все замерли.

Ренн крикнул с верхнего яруса:

— Продолжать!

Второй удар.

Камень дрогнул.

Дамиан поднял голову.

— Это не городская стража.

Ренн посмотрел вниз.

— Кто?

— Велраны открывают ворота только тремя ударами. Это был двойной. Орден.

Третий удар пришёл уже не в ворота.

В боковую стену.

Белый свет прошёл по камню трещиной.

Дети внизу вскрикнули. Ная сразу побежала к нижнему залу. Томас схватил Шая за руку. Тисса подхватила футляр с копиями. Финн сунул судебную печатку за пазуху и сделал вид, что она там родилась.

Ренн крикнул:

— Защита!

Пепельные воины заняли позиции на мостиках. Лучники подняли луки. Мастерские открыли заслоны, и по боковым ходам пополз серый дым, не удушливый, а плотный — чтобы скрыть внутренние проходы.

Элина не отошла от стены.

— Продолжаем, — сказала она.

Люди смотрели на неё.

Страх уже здесь. В каждом лице. В каждом вдохе.

Но страх больше не был приказом.

Лорен Ив поднял руку.

— Лорен Ив признаёт повторно.

Финн крикнул:

— Так можно?

— Теперь можно всё, что записано против Валериана! — ответил старик.

— Финн признаёт повторно!

Шай из нижнего зала закричал:

— Шай тоже!

Ная крикнула:

— Ная признаёт, и дверь держу!

Имена снова пошли по академии.

Удар в стену стал сильнее.

Камень верхнего яруса треснул. В щель просочился белый свет. Не солнечный. Холодный. Орденский.

Ренн крикнул:

— Не смотреть на знак!

Но было поздно.

На стене над северным мостиком проступил закрытый глаз.

Огромный.

Белый.

Вырезанный светом прямо в камне.

Несколько учеников пошатнулись. У одного из освобождённых из нижних камер началась дрожь. Ро зажала уши, хотя глаз не издавал звука. Белая магия Ордена не кричала. Она делала хуже: внушала, что имя снова может стать ошибкой.

Элина почувствовала, как её ладонь леденеет.

Закрытый глаз смотрел на стену имён.

Не на людей.

На надписи.

Если он ударит туда, где они сами записали себя живыми, свидетельство рассыплется не потому, что станет ложным, а потому что люди испугаются потерять единственное место, где их признали.

Элина шагнула вперёд.

Дамиан схватил её за рукав.

Она резко обернулась.

— Отпусти.

Он отпустил сразу.

— Я могу закрыть удар золотым щитом Велранов.

— Цена?

Он замолчал.

Вот теперь он понимал, что это слово важно.

— Клятва дома увидит это как измену Киру. Меня лишат наследства. Возможно, имени.

Элина смотрела на него.

— Ты готов?

Дамиан побледнел.

Честный страх.

Хорошо.

Храбрость без страха в их мире слишком часто оказывалась чьей-то позой.

Он посмотрел на Лиору, потом на стену имён.

— Да.

— Тогда делай не ради меня.

Он кивнул.

— Ради тех, кому я уже слишком долго мешал жить.

Дамиан вышел к северному мостику, поднял обе руки. На запястье у него всё ещё был след тонкого браслета. Золотой свет вспыхнул у пальцев — не яркий придворный блеск, а плотный, тяжёлый щит, похожий на расплавленный металл.

Закрытый глаз ударил.

Дамиан принял удар собой и щитом.

Его отбросило на колено.

Лиора вскрикнула, но не его имя. Просто звук боли, которую человек не успевает сделать гордой.

Дамиан удержался.

Золотой щит потрескался, но белый глаз мигнул.

И на стене имён буквы остались целыми.

Ная снизу закричала:

— Признаю Дамиана Велрана полезным на один раз!

Финн добавил:

— Записать!

Даже среди ужаса несколько человек рассмеялись.

Этот смех ударил по белому глазу неожиданно сильно.

Он дрогнул.

Потому что Орден умел работать со страхом, виной, молчанием, кровью, стыдом.

Но не с людьми, которые смеются, пока их пытаются стереть.

Элина подняла руку к стене.

— Каэл Морвэйн, — сказала она.

Все подхватили.

— Каэл Морвэйн.

Внизу из лазарета снова донёсся голос Миры:

— Ещё!

— Артарион Морвэйн не предатель, — сказала Элина.

Толпа повторила не сразу.

Фраза была длиннее имени. Тяжелее. Но потом пошла волной:

— Артарион Морвэйн не предатель.

— Артарион Морвэйн не предатель.

— Артарион Морвэйн не предатель.

Белый глаз на стене треснул.

Снаружи раздался человеческий крик.

Ренн бросил взгляд вниз.

— Продолжать!

Элина почувствовала, что её голос садится. Горло горело. В ушах шумело. Но теперь она уже не была одна, и это было главным.

— Клятва, наложенная насилием, недействительна!

Люди повторили.

Громче.

— Клятва, наложенная насилием, недействительна!

— Имя, использованное как ложь, возвращается человеку!

— Имя, использованное как ложь, возвращается человеку!

— Каэл Морвэйн убит, но не вычеркнут!

— Каэл Морвэйн убит, но не вычеркнут!

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины!

Тишина.

На последней фразе все замедлились.

Потому что это уже было не свидетельство о прошлом.

Это было требование к настоящему.

Элина повторила одна:

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины.

Лиора, лежа на койке, сказала:

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины.

Яра:

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины.

Мира из лазарета, голосом, который сорвался на последнем слове:

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины, если только сам не умрёт от упрямства!

Финн крикнул:

— Записываем без последней части?

— С последней! — ответил Гарт.

И тогда вся академия произнесла:

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины.

Белый глаз раскололся.

Не погас — именно раскололся, как скорлупа. Свет разлетелся по стене тонкими осколками и осыпался пепельно-серой пылью. Камень, на котором он был выжжен, остался цел.

Снаружи ударили снова.

Но уже обычным тараном.

Без белого света.

Ренн поднял меч.

— Теперь они пойдут руками.

Элина едва стояла.

Мира появилась на нижней лестнице. На её лице было что-то такое, от чего сердце Элины остановилось на мгновение.

— Метка? — спросила она.

Мира не ответила сразу.

Потом сказала:

— Трещина отступила от сердца.

В академии не закричали от радости.

Слишком рано.

Слишком много врагов у ворот.

Но волна прошла по людям. Невидимая. Тёплая. Живая.

Элина закрыла глаза.

Артарион жив.

Пока.

Третий удар тарана расколол верхние ворота.

В проёме показались белые маски Ордена.

За ними — городская стража и люди Велранов.

А за всеми, в сером предрассветном плаще, стоял Валериан.

Его белый перстень был треснут, но не разрушен.

Он поднял руку.

— Именем имперского порядка, вы все обвиняетесь в мятеже.

Элина открыла глаза.

Голос почти ушёл.

Но она всё равно ответила:

— Поздно. Мы уже дали свидетельство.

Валериан улыбнулся.

— Тогда останется только убить свидетелей.

Ренн шагнул вперёд.

Дамиан поднялся, пошатываясь, и встал рядом.

Ная вывела детей глубже в зал, но сама осталась у двери с посохом.

Яра заняла место у стены имён.

Финн достал нож.

Тисса подняла тяжёлые портновские ножницы.

Гарт опёрся на посох.

Лиора, бледная, почти без сил, всё же подняла руку и сорвала с шеи последний золотой знак Рэйсов.

Севериан встал перед ней.

Не очень уверенно.

Но встал.

А из лазарета донёсся стук.

Один.

Потом второй.

Мира обернулась.

— Нет, — сказала она страшным голосом. — Даже не думай.

Но шаги уже звучали.

Медленные.

Тяжёлые.

Артарион вышел на нижний ярус.

Бледный, перевязанный, в чёрном плаще, который кто-то набросил ему на плечи. Он держался за стену, но стоял. Метка на груди больше не светилась у сердца. Красная трещина отступила на толщину ладони, всё ещё страшная, но уже не приговор этой минуты.

Люди расступились.

Он поднял голову к Валериану.

— Суд ещё не окончен.

Валериан посмотрел на него.

И впервые за всю ночь на лице советника появилась настоящая злость.