Глава 6. Пепел помнит имена

На столе перед Элиной лежала миска с золой.

Самая обыкновенная на вид: серая, сухая, мелкая. Если дунуть — разлетится по столу, испачкает рукава, забьётся под ногти. В доме Рэйс такую золу выбрасывали за кухонные стены вместе с рыбьими костями и очистками. Здесь её принесли на медном блюде, поставили в середину малого зала и смотрели на неё так, будто рядом с кашей для нищих лежал старый королевский перстень.

Элина сидела напротив и не прикасалась.

— Это шутка? — спросила она.

Мира, стоявшая у окна с кружкой горячего отвара, хмыкнула.

— Если бы я шутила, принесла бы тебе свадебный венок Велранов. Зола безопаснее.

— Сомнительно.

Артарион стоял у камина. После вчерашнего разговора он выглядел хуже, хотя держался так же прямо. Чёрный ворот рубахи скрывал метку, но Элина теперь знала, где она. Знала, как близко тянется тёмная трещина к сердцу. От этого смотреть на него стало труднее.

Не мягче.

Именно труднее.

Когда человек скрывает рану, можно не думать о ней каждую минуту. Когда рана однажды показана, она остаётся в комнате даже под тканью.

— Это не просто зола, — сказал Артарион.

— Конечно. В этой крепости даже каша, наверное, имеет военное прошлое.

— Каша — нет, — отозвалась Мира. — А вот повар да.

Элина посмотрела на миску.

— Откуда она?

Артарион подошёл к столу и положил рядом с миской три небольших свёртка. Серую тряпицу, кожаный мешочек и клочок плотной бумаги, сложенный вдвое.

— Из разных мест.

— Вы решили начать с загадок?

— С осторожности. Если сила откликнется слишком резко, мы уберём источник.

— Сила не собака, чтобы откликаться.

— Верно. Поэтому с ней сложнее.

Элина недовольно сжала пальцы на коленях.

Утро началось с того, что Мира пришла в её комнату, поставила на стол завтрак и сказала:

— Сегодня будем выяснять, насколько твоя кровь любит неприятности.

Элина тогда решила, что это лекарская угроза. Оказалось — расписание.

Её привели в малый зал. Усадили за стол. Напоили горьким настоем “для головы, чтобы не раскололась, пока всё остальное пытается сделать вид, что в порядке”. Затем Ренн принёс из нижних кладовых запертый деревянный ящик. Артарион сам открыл его ключом, который носил на цепочке под рубахой.

Из ящика достали миску.

И вот теперь все ждали, что Элина коснётся золы и, видимо, станет понятнее.

Она сама себе была непонятна.

Вчера она подписала сделку одним именем. Просто Элина. Без фамилии, без дома, без права на привычное прошлое. Ночью спала плохо. Не от кошмаров даже, а от странной внутренней настороженности. Казалось, тело не верит кровати, теплу, закрытой изнутри двери. Несколько раз она просыпалась и проверяла засов. Один раз в темноте ей показалось, что под кожей ладони шевельнулась тонкая горячая нить. Когда она зажгла свечу, на руке ничего не было.

Утром след снова проступил.

Сейчас он лежал у основания большого пальца серой полудугой.

— Что должно произойти? — спросила она.

— Ничего “должно”, — ответил Артарион. — Ты коснёшься золы. Если почувствуешь жар, холод, тошноту, боль, чужое воспоминание, чужой запах, желание написать незнакомое имя — сразу скажешь.

Элина медленно подняла на него глаза.

— Желание написать незнакомое имя?

— Такое бывает.

— Вы говорите об этом так, будто речь о чихании.

— Чихание проще.

Мира поставила кружку на подоконник и подошла ближе.

— Слушай меня, девочка. Никаких подвигов. Если станет плохо — руку убираешь. Если не можешь убрать — говоришь. Если говорить не можешь — моргаешь. Если и моргать не можешь, я бью его.

Она ткнула пальцем в сторону Артариона.

— За что? — спросила Элина.

— Для порядка. Обычно помогает быстрее думать.

Артарион не возразил.

Элина посмотрела на золу.

— А если ничего не случится?

— Тогда я скажу, что это чудесная новость, — ответила Мира. — Он сделает мрачное лицо, Ренн за дверью сделает ещё мрачнее, а ты пойдёшь есть пирог. Пирог есть в любом случае. Я распорядилась.

Пирог звучал разумнее Пепельной памяти.

Элина протянула руку.

Не сразу коснулась. Сначала поднесла пальцы к краю миски, ожидая жара или удара, но зола лежала безучастно. Обычная. Мёртвая. Ей вдруг стало неловко из-за собственного страха перед кухонной пылью.

Она опустила указательный палец.

Зола была холодной.

Элина выдохнула.

— Ничего.

Мира не спешила радоваться.

Артарион смотрел на её руку.

— Подожди.

— Я уже коснулась.

— Пепельная память не обязана торопиться ради нашего расписания.

— Как удобно для неё.

Прошла минута.

Вторая.

Элина уже собиралась убрать палец, когда заметила, что зола прилипла к коже не пятном, а тонкими точками. Они располагались вдоль отпечатка пальца, будто кто-то аккуратно набрал серый порошок в линии её собственного тела. Жара не было. Боли тоже.

Зато появился запах.

Не дыма.

Тёплого хлеба.

Элина моргнула.

Запах был таким ясным, что она невольно повернула голову к двери, ожидая увидеть слугу с корзиной. Но в малом зале пахло воском, камнем, Мириной травяной кружкой и старым деревом. Хлеба не было.

— Что? — спросил Артарион.

— Пахнет хлебом.

Мира быстро взглянула на миску.

— Каким?

— Ржаным. С тмином. Чуть подгоревшая корка.

Артарион взял первый свёрток — серую тряпицу — и развязал. Внутри оказалась маленькая корочка, чёрная с одного края.

— Это не зола, — сказала Элина.

— В миске — зола из очага нижней кухни, — ответил он. — Три дня назад там пекли хлеб. Никакой трагедии, никакого отречения. Простая домашняя зола.

— И зачем вы начали с неё?

— Чтобы ты поняла разницу между памятью огня и Пепельной памятью.

Элина убрала руку.

— Я почувствовала хлеб. Значит, огонь что-то хранит?

— Материя хранит следы. Камень — шаги. Металл — руку. Ткань — запах тела. Огонь прожигает и смешивает следы быстрее других. В обычной золе остаются остатки обычной жизни. Хлеб. Полено. Травы. Кость, если бросить в очаг.

Мира посмотрела на него с предупреждением.

Артарион остановился.

Элина заметила.

— Продолжайте.

— Не всё, что оставляет след, нужно трогать в первый день.

— Я не фарфоровая.

— Нет. Но после прошлой ночи ты держишься на злости, усталости и Мирином настое.

— Хороший состав, — сказала Мира. — Многие крепости на нём стоят.

Элина отодвинула миску.

— Значит, первое испытание я прошла? Почувствовала завтрак.

— Не испытание, — сказал Артарион. — Настройка.

— Мне не нравится это слово.

— Мне тоже. Но подходящего лучше нет.

Он взял кожаный мешочек.

Вот теперь Мира не шутила. Она подошла к столу и встала рядом с Элиной, так близко, что та ощутила запах лекарственных трав от её рукавов.

Артарион развязал мешочек.

На стол высыпалась щепотка тёмно-серой пыли. Не такой, как в миске. Эта была тяжелее, плотнее, будто в ней оставалась влага, хотя выглядела сухой.

— Откуда? — спросила Элина.

— С казённого моста.

Пальцы сами сжались.

Старый мост. Снег. Холодный камень. Серая пыль на ладони, сложившаяся в её имя.

— Вы собрали её ночью?

— Ренн утром.

— Зачем?

— Чтобы понять, знак пришёл от тебя или от места.

Элина посмотрела на тёмную пыль.

— И что будет, если от места?

— Тогда мост придётся снести.

— А если от меня?

— Тогда мост всё равно стоит снести, — сказала Мира. — Просто сначала мы переживём твои обмороки.

— Я не собираюсь падать в обморок.

— Никто не собирается. Это и делает обмороки такими самоуверенными.

Элина медленно поднесла руку к пыли.

На этот раз холод пришёл до касания.

Не снаружи. Изнутри. Будто в костях вдруг вспомнился снег. Она остановилась на расстоянии пальца.

— Уже?

— Да.

Артарион подошёл ближе.

— Не продолжай, если не хочешь.

В этих словах не было вызова. Поэтому отступить стало возможно. И именно поэтому Элина не отступила.

Она коснулась пыли.

Сначала ничего не было, кроме холода.

Потом кожа на пальцах занемела. Не от мороза, а от чужой неподвижности. Элина перестала чувствовать стол под локтем, стул под собой, собственное дыхание. Вместо этого пришло ощущение верёвки на запястьях.

Не видение.

Не сон.

Просто тело вдруг знало: руки связаны за спиной. Верёвка мокрая. Узел давит на кость. Левый сапог потерян. Правый режет пятку. На языке кровь от прикушенной щеки. Кто-то впереди плачет, но не она. Она не плачет. Ей шестнадцать, нет, сорок, нет, возраст не держится. Камень под коленями. Мост. Люди смотрят сверху вниз. Не лица — подолы, сапоги, кольца на пальцах.

Элина резко вдохнула, но воздух не вошёл.

Пыль на столе начала двигаться.

Не сама. От её пальца. От дрожи кожи. Серые крупинки потянулись к ногтю, затем рассыпались по столу неровной линией.

А.

Потом ещё одна.

Г.

Мира схватила её за плечо.

— Элина.

Она слышала. Но далеко.

На столе проступало имя.

Агна.

Буквы выходили кривыми, будто их писали пальцем по мокрому камню.

В горле Элины застрял чужой хрип. Она попыталась убрать руку, но пальцы не слушались. Не потому, что их держал пепел. Потому что тело не понимало, где его собственная воля, а где след той женщины с моста, которой когда-то не дали развязать верёвку.

Артарион оказался рядом.

— Элина, смотри на меня.

Она не могла.

Перед глазами не было лиц. Только снег. Сапоги. Кольца. Верёвка.

— Элина.

Его рука легла поверх её запястья.

Кожа вспыхнула жаром.

Не приятным. Острым, как если бы замёрзшие пальцы опустили в горячую воду. Элина вскрикнула и наконец отдёрнула руку. Пыль разлетелась по столу. Имя “Агна” распалось, но первая буква осталась у ногтя серым пятном.

Мира уже держала её за подбородок.

— Дыши. Не красиво, не гордо. Просто дыши, слышишь?

Элина попыталась вдохнуть.

Получился рваный глоток.

— Ещё.

Она вдохнула снова. Воздух пах дымом, травами, Артарионом — горькой гарью и кожей. Не мостом. Не верёвкой. Не чужой кровью.

Мира прижала к её губам чашку.

— Пей.

— Что это?

— Не яд, потом спорь.

Элина отпила и закашлялась. Настой был кислым, с солью и мёдом. Тело постепенно возвращалось. Сначала пальцы. Потом колени. Потом боль в висках.

Артарион стоял рядом слишком неподвижно.

— Не трогайте меня так больше, — сказала она хрипло.

— Ты не могла убрать руку.

— Я сказала — не трогайте так.

Он отступил.

— Хорошо.

Мира бросила на него короткий взгляд.

— Рука.

— Потом.

— Сейчас.

— Мира.

— Сейчас, я сказала.

Элина подняла голову.

Артарион держал правую руку сжатой в кулак. Из-под манжеты поднимался тонкий дымок. Не настоящий огонь — запаха горящей ткани не было. Скорее жар проклятия вышел к коже и испарял влагу.

Мира подошла к нему и резко отогнула манжету.

На запястье Артариона, там, где его пальцы касались Элины, темнел новый ожог. Узкий. Серый по краям.

— Проклятие? — спросила Элина.

— Ерунда, — сказал он.

Мира даже не повернулась к ней.

— Да. И не ерунда.

— Вы знали, что так будет?

Артарион молчал.

Элина встала, слишком резко. Комната качнулась, но она удержалась за край стола.

— Вы знали?

— Предполагал.

— И всё равно решили хватать меня за руку?

— Ты была не здесь.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который сейчас имеет значение.

Она смотрела на ожог на его коже. На его лицо, где боль опять была заперта и убрана так глубоко, будто не заслуживала места в разговоре.

— Вы не имеете права умирать благородно при каждом удобном случае, — сказала она.

Мира фыркнула.

Артарион поднял бровь.

— Это новое условие?

— Да.

— Мы не записали.

— Запишите на себе. Там уже достаточно места занято всякой глупостью.

Мира закрыла рот ладонью, но смех всё равно прорвался. Короткий, хриплый, неожиданно живой.

Артарион посмотрел на лекарку.

— Рад, что тебе весело.

— Мне не весело. Мне лечебно.

Элина снова села, потому что ноги начали предательски слабеть.

На столе, среди рассыпанной пыли, всё ещё виднелись остатки имени. Агна. Женщина с верёвкой на запястьях. Человек, когда-то прошедший по мосту не по своей воле. Не голос. Не мольба. Просто след, настолько сильный, что спустя годы вошёл в кожу другой девушки.

— Что с ней случилось? — спросила Элина.

Артарион посмотрел на распавшиеся буквы.

— Не знаю.

— Но можно узнать?

— Иногда. Если имя сохранилось в казённых книгах.

— Агна.

Элина произнесла его вслух, и серое пятно у ногтя потеплело. Не ожило. Не ответило. Просто перестало быть грязью.

Мира тихо сказала:

— Вот это и есть первая опасность.

— Имя?

— Жалость.

Элина подняла глаза.

Лекарка говорила без грубости.

— Ты коснулась одного следа и уже хочешь узнать, кто она, за что её вели, умерла ли она, были ли у неё дети. А таких следов — тысячи. Если будешь принимать каждый как собственную рану, тебя не хватит даже до следующей зимы.

— А если не принимать?

— Тогда станешь похожа на тех, кто вычёркивал.

Элина сжала пальцы.

— Прекрасный выбор.

— Важный, — сказал Артарион. — Не прекрасный.

Она посмотрела на него.

— Как вы с этим жили?

— С чем?

— Со следами. С теми, кого не спасли.

Артарион отвернулся к окну.

— Плохо.

Ответ был коротким. Но в нём оказалось больше правды, чем в длинном признании.

Мира перевязала ему запястье тонкой полосой ткани, пропитанной чем-то тёмным и резким. Артарион терпел молча. Элина всё ещё чувствовала на своей коже место, где его пальцы легли поверх её руки. Не как прикосновение мужчины. Как якорь, брошенный в ледяную воду.

Она не была благодарна.

Почти.

— Достаточно на сегодня, — сказала Мира.

— Нет, — ответил Артарион.

Элина и Мира одновременно посмотрели на него.

— Я решу, достаточно ли, — сказала Элина.

— Тогда решай, зная всё. Мост показал не только чужую смерть. Он откликнулся на твою ладонь сильнее, чем должен был. Если мы остановимся сейчас, то не узнаем, реагируешь ли ты на любое отречение или только на места, связанные с твоей линией.

— Моей линией, — повторила она. — Звучит так, будто у меня внезапно завелась новая родня, ещё хуже прежней.

— Возможно.

— Вы ужасно поддерживаете.

— Я не поддерживаю. Я предупреждаю.

Мира сложила руки на груди.

— У неё дрожат пальцы.

— Вижу.

— У тебя дымится рука.

— Уже нет.

— Если вы оба сейчас продолжите, я ударю не только его, — сказала Мира Элине. — Тебя тоже. В лечебных целях.

Элина посмотрела на третий свёрток.

Клочок плотной бумаги, сложенный вдвое.

— Что там?

Артарион не сразу ответил.

Вот это её насторожило.

— Что там? — повторила она.

— Обрывок из старой копии родовой книги.

— Какого рода?

— Рэйс.

Воздух в комнате стал слишком плотным.

Мира резко повернулась к Артариону.

— Нет.

— Она должна знать, будет ли связь.

— Не сразу после моста.

— Если Орден вернётся через два дня, у нас не будет роскоши мягкого обучения.

— Она не солдат.

— Я знаю.

— Тогда перестань обучать её как последнего пехотинца перед осадой.

Элина слушала их и вдруг поняла, что в этом споре её снова почти нет. Не из злого умысла — но нет. Двое людей, один из которых хочет спасти крепость и себя, другая — уберечь пациентку, решают, сколько боли ей положено сегодня.

Она протянула руку и взяла бумагу сама.

Оба замолчали.

Клочок был плотный, пожелтевший, с рваным краем. На нём сохранились части строк. Чернила выцвели, но родовой знак Рэйсов — книга и ветвь боярышника — угадывался в углу.

— Элина, — сказала Мира.

— Я слышу.

— Это не значит, что ты должна.

— Нет. Не значит.

Она развернула бумагу.

Внутри оказалась не запись о ней. Не имя отца. Не Селеста. Всего несколько слов, оборванных сверху и снизу:

“...Марта, младшая ветвь, признана тихой, но пригодной...”

Элина смотрела на строку.

Не “любимая”.

Не “одарённая”.

Не “живая”.

Пригодная.

Так, наверное, отмечают лошадь перед продажей или ткань перед раскроем. Пригодная. Для брака, для крови, для чужого плана, для дома, который потом будет изображать семейную скорбь.

Пальцы Элины сжались на бумаге.

И в этот раз отклик пришёл не жаром.

Болью в волосах.

Такой резкой, будто кто-то с силой тянул длинную прядь назад, заставляя поднять лицо. Элина не видела комнаты. Не видела даже бумаги. На мгновение она оказалась в узком помещении с тёмно-зелёными стенами. Запах розового масла. Серебряная щётка на туалетном столике. Женская рука — тонкая, с маленькой родинкой у запястья — держит гребень. На полу лежат срезанные тёмно-русые волосы.

Нет, не видение.

Отпечаток.

Кусок чужого действия, переживший того, кто его совершил.

Элина не слышала голоса, но губы сами сложились в слова. Не произнесли. Только вспомнили форму.

Не отдавайте ребёнка.

Она вздрогнула.

Бумага в её руках потемнела по краям.

— Убери, — сказал Артарион.

Она не могла.

Серый след на ладони разошёлся тонкими линиями по пальцам. Не буквы. Корни. Или трещины на высохшей земле.

На рваном клочке бумаги начали проступать новые чернила. Не поверх старых — из глубины волокон. Строка, которой прежде не было видно.

“...если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты...”

Элина перестала дышать.

Селеста.

Имя мачехи, вписанное рядом с матерью до того, как мать умерла.

Мира выругалась так грубо, что в доме Рэйс за это выгнали бы из столовой.

Артарион шагнул к Элине.

— Бумагу отпусти.

— Здесь Селеста.

— Вижу.

— Она была рядом с моей матерью.

— Да.

— Вы знали?

— Нет.

— Не лгите.

— Я не знал.

Она повернула к нему лицо.

Глаза щипало, но слёз не было. Внутри что-то слишком быстро собиралось в злость, и эта злость пугала сильнее боли. Потому что была не на Дамиана, не на отца, не на вчерашний бал. Она уходила глубже. В комнату с зелёными стенами. К серебряной щётке. К срезанным волосам. К женщине, которую Элина почти не помнила и вдруг ощутила через бумагу ближе, чем когда-либо через семейные портреты.

— Моя мать знала Селесту, — сказала она.

— Судя по строке — да.

— И боялась её.

Бумага в её руках стала горячей.

Мира схватила мокрое полотенце.

— Элина, отпускай.

На этот раз она услышала.

Пальцы раскрылись.

Клочок упал на стол. На нём осталась проявленная строка, тёмная и неровная. Края бумаги дымились, но не горели.

Элина отступила.

Мир пошатнулся. Стол, окно, очаг, лицо Миры — всё на миг стало далёким. Она не упала только потому, что Артарион оказался рядом, но не коснулся. Просто поставил стул позади неё так, чтобы она осела на него, а не на пол.

Он запомнил.

Не трогать без спроса.

От этого почему-то стало хуже.

— Я хочу увидеть все записи о матери, — сказала Элина.

Голос вышел тихим, но не слабым.

— Увидишь, — ответил Артарион.

— Сегодня.

— Нет.

Она подняла голову.

— Мы подписали условие.

— Условие о правде. Не о том, чтобы добить тебя за одно утро.

— Вы снова решаете.

— Да, — сказал он. — Сейчас — да. И можешь потом обвинить меня в нарушении сделки. Но если ты продолжишь, Пепельная память будет тянуть из тебя силы, пока не останется только проводник для чужих следов. Мне нужен не проводник.

Он остановился.

Элина смотрела на него.

— А кто?

Артарион будто сам не сразу понял, что сказал лишнее.

Мира перестала возиться с полотенцем.

Ответ встал между ними. Не произнесённый, неудобный, слишком ранний для доверия и слишком важный для сделки.

Артарион отвёл взгляд первым.

— Человек, который сможет выбирать, что делать с найденной правдой.

Элина хотела придраться к словам. Хотела сказать, что он красиво отступил. Хотела снова разозлиться — это было легче, чем сидеть с дрожащими руками над обрывком материнской записи.

Но сил не хватило.

Она посмотрела на бумагу.

“Если дочь услышит след, спрячьте её от Селесты.”

Мать знала.

Мать боялась.

Мать оставила предупреждение, которое дошло до Элины только теперь, когда дом уже выбросил её в снег.

— Она пыталась меня защитить, — сказала Элина.

Мира подошла и положила рядом с её рукой чашку. Не в руку — рядом. Чтобы Элина сама решила, брать или нет.

— Похоже на то.

— И не смогла.

— Иногда человек делает всё, что может, а потом всё равно проигрывает тем, кто пришёл подготовленнее.

— Это должно утешить?

— Нет. Это должно не дать тебе презирать её за поражение.

Элина резко вдохнула.

Она не думала презирать мать.

И всё же где-то глубоко, в том месте, где ребёнок годами ждал невозможного спасения, жила старая обида: почему ты ушла, почему оставила меня с ними, почему не забрала, почему я помню только запах твоих волос, а не голос?

Мира увидела слишком много. Как всегда.

— Я не презираю её, — сказала Элина.

— Хорошо. Не начинай.

Артарион взял обрывок бумаги щипцами и положил в маленькую металлическую шкатулку.

— Запись нужно сохранить.

— Не прятать от меня, — сказала Элина.

— Не прятать. Защитить от разрушения.

Он запер шкатулку, а ключ положил на стол перед ней.

Элина посмотрела на ключ.

— Это что?

— Твоя запись. Твой ключ.

Нельзя было доверять из-за одного ключа.

Нельзя было думать, что человек, который хочет спасти свою жизнь, вдруг стал бескорыстным. Нельзя было забывать условия сделки, проклятие, Орден, все причины, по которым Артарион Морвэйн нуждался в её силе.

Но ключ лежал перед ней.

И никто не убирал его, даже когда она слишком долго молчала.

Элина взяла его.

Металл был тёплым.

После занятия Мира запретила ей читать, ходить по лестницам, спорить с драконами и “размышлять с лицом похоронной свечи”. Последний запрет оказался самым трудным.

Элину отправили во двор под наблюдением старого садовника Гарта, потому что, по словам Миры, свежий воздух лечит то, что не удалось долечить руганью. Гарт оказался сухим стариком с кривыми пальцами и добрыми глазами, которые старательно прятались под суровыми бровями. Он вручил Элине корзину с корнями зимней моркови и велел чистить.

— Я не умею, — призналась она.

— Заметно.

— В доме Рэйс этим занимались слуги.

— А теперь займёшься ты. Корни не знают, кто у кого был отец.

Она сидела на низкой скамье у стены, держала нож слишком неловко и снимала кожуру толще, чем саму морковь. Гарт пару раз страдальчески вздохнул, потом пересел так, чтобы не видеть.

Двор жил вокруг.

Ренн тренировал подростков с деревянными мечами. Мальчик с хорьком, которого звали Томас, как оказалось, пытался научить зверька воровать только у плохих людей, но хорёк не разделял нравственного подхода. Женщина с перевязанной головой — Илана — чинила седло и напевала себе под нос песню без слов. Над воротами двое лучников менялись караулом.

Никто не обращался с Элиной как с госпожой.

Никто не обращался как с преступницей.

Это сбивало.

— Ты та самая? — спросил Томас, внезапно возникнув рядом со скамьёй.

Хорёк сидел у него на плече и смотрел на Элину с откровенным презрением.

— Какая?

— Которую дракон принёс.

— Видимо.

— Ты правда королева?

Элина чуть не порезала палец.

— Нет.

— А Тисса сказала, что да.

— Тисса ошиблась.

— Тисса редко ошибается. Она однажды угадала, что в каше жук.

— Это весомое доказательство.

Томас сел рядом без приглашения и взял одну морковь.

— А если ты не королева, почему гонец упал на колено?

— Может, поскользнулся.

— Взрослые всегда думают, что дети глупые.

— Не всегда. Иногда мы просто надеемся.

Он задумался, грызя сырую морковь.

— Если станешь королевой, запретишь вычёркивать детей из домов?

Элина перестала чистить.

Вопрос прозвучал не как мечта. Как проверка. Дети задают такие вопросы, когда уже знают, что взрослые могут не защитить, но ещё не до конца устали спрашивать.

— Я не королева, Томас.

— Но если.

Она посмотрела на свою ладонь. Серый след почти исчез после занятия, но кожа казалась тоньше.

— Если когда-нибудь у меня будет власть что-то запретить, я начну с этого.

Томас кивнул так серьёзно, будто принял присягу.

— Тогда я скажу Тиссе, что ты пока не королева, но полезная.

— Спасибо. Это лестница вверх после “полумёртвой кошки”.

— Мира всех так называет.

Хорёк внезапно прыгнул со肩 Томаса на скамью и попытался стащить у Элины ключ от шкатулки, который она держала в кармане. Она успела поймать его за хвост куртки, если у хорьков можно было назвать шкурку курткой.

— Нельзя.

Хорёк уставился на неё оскорблённо.

Томас восхищённо присвистнул.

— Он обычно берёт.

— Значит, у него был плохой день.

— Ты точно полезная.

Он забрал хорька и убежал.

Элина впервые за день почти улыбнулась.

Почти.

Потом с башни донёсся кашель.

Она подняла голову.

Артарион стоял на верхней галерее, одной рукой держась за каменный зубец стены. Слишком крепко для человека, который просто смотрит во двор. Ренн говорил что-то рядом, но Артарион не отвечал. Его лицо было бледным даже отсюда.

Элина встала.

Гарт буркнул:

— Морковь сама себя не дочистит.

— Подождёт.

— Все так говорят перед тем, как оставить мне недочищенную морковь.

Она уже не слушала.

Лестница на галерею оказалась крутой. Мира запретила ей ходить по лестницам, но Мира запрещала так много, что выполнить всё было невозможно без полного прекращения жизни. На середине подъёма Элина пожалела о решении. На верхней ступени — о гордости, не позволившей остановиться.

Ренн увидел её первым.

— Тебе сюда нельзя.

— Тогда не смотрите.

Артарион повернулся. Вид у него был почти обычный, если не считать того, что губы потеряли цвет.

— Возвращайся вниз.

— Это приказ?

Он закрыл глаза на миг.

— Просьба.

— Плохая. Я уже поднялась.

Ренн посмотрел на Артариона.

— Я позову Миру.

— Нет, — сказал Артарион.

— Да, — сказала Элина.

Ренн не стал выбирать между ними. Просто ушёл.

Артарион проводил его взглядом, потом опёрся спиной о стену.

— Ты плохо влияешь на дисциплину крепости.

— У вас тут хорёк ворует у людей ключи. Дисциплина давно ранена.

— Томас?

— Он самый.

— Хорёк ворует лучше.

— Заметила.

На миг между ними возникло что-то почти спокойное. Узкое, хрупкое, как трещинка света под дверью.

Потом Артарион резко вдохнул.

Рука его сжалась на камне. Между пальцами выступил тёмный жар — не пламя, а внутреннее свечение, просочившееся наружу. Он тут же отвернулся, но Элина успела увидеть.

— Из-за занятия? — спросила она.

— Из-за проклятия.

— Не уходите от ответа.

— Да.

Ответ вышел глухим.

Элина шагнула ближе, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Почему?

— Когда Пепельная память касается старого отречения, моё проклятие чувствует родственную клятву.

— Родственную?

— Оба сделаны из одного закона. Только один лишает имени, другой — будущего.

— Красиво придумали ваши законники.

— Они многое умели.

Артарион говорил спокойно, но у виска у него выступила влага. Не от тепла. От боли.

— Вы должны были сказать, что занятие навредит вам.

— Я сказал, что метка может ухудшиться.

— “Может” — это когда не уверен. Вы были уверены.

Он не ответил.

Элина сжала кулаки.

— Это нарушение сделки.

— Да.

Простое признание разозлило сильнее.

— И что теперь? Вы так и будете соглашаться со всем, пока я не устану обвинять?

— Если обвинения справедливы — вероятно.

— Невыносимый человек.

— Довольно часто.

Он с трудом выпрямился. Элина заметила движение — едва заметное, но важное. Он собирался уйти, пока боль не стала видна сильнее.

Она не позволила бы.

— Покажите.

— Нет.

— Тогда я позову Миру громче Ренна.

— Это детская угроза.

— Зато действенная.

Он посмотрел на неё с раздражением.

Живым. Настоящим. Лучше, чем это каменное терпение боли.

— Ты плохо стоишь на ногах, — сказал он.

— А вы плохо умираете молча. Мы оба сегодня не в форме.

На этот раз он всё-таки усмехнулся. Мало, устало, но усмехнулся.

Мира появилась на галерее через несколько мгновений, запыхавшаяся и злая.

— Я просила одну вещь. Одну. Не лезть на лестницы и не умирать по углам. И что я вижу? Оба решили выполнить каждый свою половину запрета.

— Я не умираю, — сказал Артарион.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь что-нибудь новое?

Мира схватила его за запястье, проверила пульс, потом резко развернула к свету.

— В лазарет.

— Нет.

— В лазарет, иначе я распоряжусь, чтобы тебя перенесли. Мне всё равно, как это будет выглядеть перед гарнизоном.

— Мира.

— Не рычи на женщину, которая знает, какие травы делают мужчину временно послушным.

Ренн, стоявший за её спиной, смотрел в сторону с видом человека, который очень старается не участвовать и всё равно всё запомнит.

Элина неожиданно сказала:

— Он нарушил сделку.

Мира замерла.

Артарион медленно повернул голову.

— Элина.

— Вы знали, что занятие почти наверняка ухудшит проклятие, и не сказали прямо. Вы назвали это “может”. Это не правда, а удобная щель рядом с ней.

На лице Миры появилось странное удовлетворение.

— Хорошая формулировка. Запомню для пациентов.

Артарион молчал долго.

Снизу доносился шум двора, стук топора, крики детей. На галерее было холодно. Ветер тянул за рукава, будто хотел поскорее вынести этот разговор со стены.

— Ты права, — сказал он наконец. — Я нарушил.

— И?

— Больше не повторится.

— Этого мало.

Он кивнул.

— С сегодняшнего дня любые занятия с Пепельной памятью проходят только после того, как ты узнаешь возможную цену для себя, для меня и для крепости. Если цена неизвестна — я говорю, что она неизвестна, а не прячу её в аккуратном слове.

Элина слушала внимательно.

— И это будет записано.

— Да.

— У Миры.

— Разумеется, — сказала Мира. — У меня все самые здравые бумаги, потому что только я здесь умею не героически истекать кровью над важными документами.

Артарион прикрыл глаза. Боль, кажется, стала сильнее.

Элина вдруг вспомнила его руку поверх её запястья, когда она не могла оторваться от мостовой пыли. Если бы он не коснулся, она не знала, где бы закончилась Агна и началась Элина.

— А теперь, — сказала она, — идите в лазарет.

Он открыл глаза.

— Это приказ?

— Нет. Совет. Но такой, который умный человек примет без гордой гибели на камнях.

Мира указала на дверь.

— Слышал? Умный человек. Попробуй притвориться.

Артарион пошёл.

Медленно.

Не потому, что подчинился легко. Потому что тело уже не оставляло красивых вариантов.

Элина осталась на галерее с Ренном.

Внизу Томас снова пытался отобрать у хорька что-то блестящее. Гарт ругался на недочищенную морковь. Илана смеялась. Жизнь крепости шла дальше, пока её хозяина по частям забирало проклятие.

— Он часто так? — спросила Элина.

Ренн не сразу ответил.

— Реже, чем скрывает.

— Это не ответ.

— Здесь так принято. Отвечать ровно настолько, чтобы ты не могла назвать ложью.

Она повернулась к нему.

Ренн смотрел вслед Артариону.

— Но ты сегодня хорошо ударила по этой привычке.

Элина опустила взгляд на ладонь.

Серый след почти исчез.

Но у ногтя осталась крошечная буква.

А.

Агна.

Первое чужое имя, которое не попросило её ни о чём и всё равно осталось.

Позже, когда Мира отправила Элину обратно в комнату, на её столе уже лежал лист. Не письмо. Не приказ. Просто запись, сделанная чётким почерком Артариона.

“Дополнение к сделке. Любое обучение Пепельной памяти начинается с полного объяснения известной цены. Неизвестное называется неизвестным. Не смягчается.”

Ниже стояла его подпись.

И место для её.

Элина взяла перо.

Хотела подписать сразу, но взгляд упал на край листа. Там, где песок ещё не полностью высох, выступила серая пылинка. Одна. Неприметная.

Она коснулась бумаги.

Пылинка скользнула в сторону и оставила короткий след.

Не слово.

Не голос.

Почерк.

Элина узнала его, хотя не должна была помнить так ясно: мягкий наклон, длинная верхняя черта, тонкое соединение букв. Таким почерком были подписаны старые платки в сундуке, который Селеста велела убрать после смерти первой жены Севериана.

Марта.

Имя матери проступило на бумаге и тут же рассыпалось, оставив после себя запах розового масла и горьких трав.

Элина сидела неподвижно, пока свеча у окна не начала коптить.

Потом подписала дополнение.

Без фамилии.

Только своим именем.