ГЛАВА 14. Совет, где я сказала свое имя

До храма мы добрались не сразу.

Сначала пришлось вытащить кареты из узкой улицы, где одна лошадь успела сорвать постромку, а другая встала боком и отказалась двигаться, пока Тавин не выругался на нее так ласково, будто уговаривал старую тетку. Потом Агата задержала нас у ближайшей лавки травника: ей понадобились чистые бинты, спиртовая настойка и два флакона для пепла Нимеи. Травник, маленький лысый человек с носом картошкой, узнал канцлера, увидел кровь на рукаве Виверны, Марты с подсвечником в руке и меня с обожженной ладонью — и молча выложил на прилавок весь запас перевязочного полотна.

— Платить будете потом, — сказал он.

Тавин бросил ему монету.

— За молчание тоже.

Травник посмотрел на серебро, потом на нас.

— Я с утра продал успокоительные настои двадцати трем людям, потому что башня погасла. Молчание у меня сегодня дорогое.

— Сколько?

— Еще две.

Тавин хмыкнул и заплатил.

— Честный грабеж. Уважаю.

Я стояла у двери и держала глиняную плошку с пеплом Нимеи, завернутую в ткань. Правая ладонь пульсировала под новой временной повязкой. Агата сказала, что снимать остатки пепла с кожи нужно в храме, не на улице и не в лавке, где между банками с мятой висели сушеные лягушки.

Виверна сидела на скамье у стены, завернутая в плащ Марты. Ее трясло. Не красиво, не тонко, не как в гостиных. Зубы стучали так, что Лисса принесла ей кружку горячей воды и придержала, пока та пила.

— Спасибо, — сказала Виверна после первого глотка.

Лисса кивнула.

Неловко.

— Не за что.

Они не знали, как разговаривать. Бывшая невеста канцлера и сестра запасной жены. В другом романе они, наверное, обменялись бы острыми репликами. В этой лавке у обеих были грязные подолы, усталые глаза и слишком много правды за плечами.

Марта заметила, как Виверна пытается удержать кружку дрожащими пальцами, забрала и поставила рядом.

— Не геройствуйте. Уроните — обольетесь.

Виверна посмотрела на нее снизу вверх.

— Вы всегда так говорите с ранеными?

— Сегодня этот вопрос уже задавали.

Эйран, стоявший у окна, сухо сказал:

— Ответ неприятный.

— Зато лечебный, — отозвалась Марта.

На секунду в лавке стало почти нормально.

Потом снаружи ударил дальний колокол, и все вспомнили, что северная башня по-прежнему темна.

К храму нас повели не через главный вход, а через боковой двор, где обычно разгружали муку, масло для ламп и корзины с бельем. Это было распоряжение Агаты: меньше глаз, меньше слухов, меньше шансов, что Драммонт получит весточку быстрее нас.

— Поздно, — сказал Тавин, спрыгивая с коня. — Половина города уже знает, что на старой водной улице была драка.

— Половина города знает, что была драка, — ответила Агата. — Пусть гадают, кто упал, кто встал и кто кому дал подсвечником.

Марта поправила платок.

— Я бы предпочла, чтобы уточнили: попала точно.

Лисса неожиданно сказала:

— Попала прекрасно.

Марта посмотрела на нее с одобрением.

— Учитесь.

Виверну почти внесли в храмовую лечебную комнату. Она настаивала, что может идти, но через каждые три шага у нее подкашивались ноги, и в конце концов Тавин просто поднял ее на руки.

Она сначала дернулась.

— Поставьте меня.

— Нет.

— Я не беспомощная.

— Сейчас — да. Завтра будем обсуждать вашу гордость.

— Вы всем так отвечаете?

— Только тем, кто падает у меня под ногами.

Она хотела огрызнуться, но сил не хватило. Вцепилась в его плечо и отвернулась. Эйран смотрел на это молча. Не ревниво. Скорее с облегчением: кто-то мог помочь Виверне без той опасной вины, которая тянула его к ней.

В лечебной комнате нас разделили.

Виверну — на узкую кровать у стены, под серую храмовую сеть. Эйрана — в соседнее кресло, потому что Агата сказала, что если он еще раз “просто постоит”, она свяжет его тем же контуром, что и архивных исполнителей. Раненого стражника Тавина увели к лекарям. Пленных посадили в нижнюю комнату под охраной.

Меня оставили у стола.

На стол поставили плошку с пеплом Нимеи, рядом — чистый флакон с широкой горловиной, серебряную воронку, чашу с водой и маленький нож. Не для крови, как сразу предупредила Агата.

— Для повязки. Не смотрите так.

— Сегодня трудно доверять ножам.

— Разумно. Но нож ни при чем.

Она разрезала ткань на моей ладони. Повязка прилипла к коже, и когда Агата отняла последний слой, я выругалась.

Негромко.

Но выразительно.

Лисса, стоявшая рядом с папкой, открыла рот.

— Я не знала, что ты знаешь такие слова.

— Я многое скрывала ради репутации рода.

Тавин у двери фыркнул.

Эйран закрыл глаза, будто ему одновременно больно и смешно.

Агата посмотрела на ладонь.

Пепел Нимеи въелся в линии кожи тонким серебристым налетом. Ожог от чаши расползся у основания пальцев, но не чернел дальше. По крайней мере, хорошая новость.

— Он не должен оставаться в коже, — сказала Агата. — Остаток чужого дара может начать тянуться к вашему. Не сразу, но со временем.

— Снимайте.

— Будет неприятно.

— После всего, что сегодня было, слово “неприятно” звучит почти мило.

Она взяла мягкую кисть, смочила в воде с серым порошком и начала вычищать пепел из линий ладони. Медленно. Терпеливо. Так работают не с раной, а с документом, где нельзя повредить ни одной буквы.

Боль была странной: не острой, а тянущей, будто из кожи вытаскивали крошечные занозы.

Я смотрела на плошку, куда падали светлые крупицы.

— Это все, что осталось?

Агата не подняла глаз.

— От дара — возможно, не все. От человека — нет. Человек был больше дара.

Я кивнула.

Эта фраза была нужна.

Не красивая. Рабочая.

Марта принесла Виверне чистую рубашку и укрыла ее дополнительным одеялом. Та лежала тихо, но не спала. Смотрела в потолок, иногда моргала слишком часто. После черной клятвы люди не сразу возвращаются в себя. Я видела похожее у стражников, которым снимали боевые привязки после северных походов. Они потом неделями просыпались от собственного имени.

— Виверна, — сказала Агата, не отрываясь от моей ладони. — Что вы помните после того, как вас привезли в архив?

Виверна долго молчала.

Эйран открыл глаза.

— Не сейчас.

Виверна повернула голову.

— Сейчас. Пока помню.

Он замолчал.

Она сглотнула.

— Меня привезли не силой. Сказали, что в храме слишком много людей Тальгарда, а здесь снимут клятву быстрее. Леди Аурика не знала. По крайней мере, думаю, не знала. Со мной была женщина из Сольвейнов, дальняя родственница. И двое архивных.

— Имя женщины? — спросила Лисса, уже готовая записывать.

Виверна закрыла глаза.

— Меланта Сольвейн. Она всегда была при моей тетке. Тихая. Вечно с ключами, лентами, списками подарков.

— Где она сейчас? — спросил Тавин.

— Ушла до обряда. Драммонт сказал, что род Сольвейн не должен видеть техническую часть.

Тавин посмотрел на Эйрана.

— Найду.

— Живой, — сказал Эйран.

— По возможности.

— Тавин.

— Хорошо. Живой и с минимально испорченным лицом.

Виверна неожиданно слабо усмехнулась.

— Она не выдержит, если испортить платье. Лицо — может быть. Платье — нет.

Тавин посмотрел на нее с интересом.

— Вот это полезная информация.

— У нее всегда запасная шпилька в левом рукаве. Там может быть игла с сонным ядом.

— Еще полезнее.

Виверна закрыла глаза, но уголок губ дрогнул.

Вот так, странно и неровно, она переставала быть только символом. Символы не помнят, в каком рукаве у родственницы игла.

Агата закончила очищать мою ладонь и переложила пепел Нимеи в стеклянный флакон. Запечатала не воском, а храмовой серой глиной, на которой я поставила отпечаток левого большого пальца. Не кровь. След.

— Теперь это хранится под вашим именем, — сказала она. — Не в нижнем архиве. В личном храмовом сейфе до решения о погребении или возвращении семье.

— Вернуть семье, — сказала я.

Отец не заслужил. Дом Лиорданов — тоже.

Но Нимея принадлежала себе, своим дочерям и земле, где когда-то посадила розмарин. Не архиву. Не башне. Не Тальгардам.

Агата кивнула.

— Запишем.

В дверь постучали. Вошел молодой храмовый служитель. Лицо у него было такое, будто он нес горячий уголь в голых руках.

— Настоятельница, прибыл государев гонец.

— Уже? — Тавин нахмурился. — Быстро бегают.

— Не с улицы, — сказал служитель. — Он ждал в главном дворе.

Эйран медленно встал.

Агата бросила на него взгляд.

— Сядьте.

— Я должен присутствовать.

— Вы должны не упасть. Это разные задачи.

Он остался стоять.

Упрямый.

Но хотя бы не пошел к двери.

Гонца ввели через несколько минут. Это был тот же узколицый человек, что встретил нас на ступенях. Теперь его лицо стало еще суше. Он увидел Виверну на кровати, меня с забинтованной рукой, Эйрана у кресла, Тавина у двери и, кажется, решил не делать вид, что все идет по обычному дворцовому порядку.

— Государь Арден Сэвар требует немедленного присутствия канцлера Тальгарда, госпожи Лиордан и госпожи Сольвейн на закрытом совете.

Тавин поднял брови.

— Требует? Он так быстро забыл слово “предлагает”?

Гонец выдержал.

— После нападения на городских улицах ситуация изменилась.

Я посмотрела на него.

— Вы уже знаете о нападении?

— В столицу поступают сведения.

— Какие именно?

Он замолчал.

Я встала.

Агата только что закончила перевязку, и ладонь болела, но стоять я могла.

— Сведения от кого? От людей, которые пытались меня похитить? От архивной охраны Драммонта? От стражи Тавина? От храмовых свидетелей?

Гонец сказал:

— У меня нет полномочий обсуждать источники.

— Зато есть полномочия требовать мое присутствие после того, как меня дважды за двое суток попытались использовать как вещь?

— Госпожа Лиордан, государь предлагает защиту.

— Он требует или предлагает?

Гонец сжал губы.

Маленькая победа, но полезная.

— Формулировка будет уточнена.

— Уточняйте сейчас.

Эйран тихо произнес:

— Сэйра.

Я повернулась к нему.

— Нет. Это важно.

Он кивнул.

— Я хотел сказать: ты права.

Вот так тоже бывает. Я уже была готова спорить, а он не спорил.

Гонец оглянулся на Агату.

— Настоятельница, государь не станет ждать бесконечно.

Агата сложила руки.

— Государь подождет, пока я решу, можно ли перевозить женщину после активного обряда черной клятвы и другую женщину после ожога пепельным пламенем. Если его величеству нужно быстро — пусть пришлет лекарский указ с личной подписью, что он берет на себя последствия.

Гонец не нашел ответа.

Виверна тихо сказала с кровати:

— Я поеду.

Все повернулись к ней.

Она попыталась сесть, но тут же побледнела.

Марта подошла и положила руку ей на плечо.

— Лежите.

— Я поеду, — повторила Виверна. — Если останусь, они будут говорить за меня. Сольвейны, государь, Драммонт, кто угодно. Я уже належалась достаточно.

— Вы можете потерять сознание в первой же карете, — сказала Агата.

— Тогда хоть красиво испорчу им совет.

Тавин усмехнулся.

— Уважаю.

Эйран смотрел на Виверну с тяжелой виной.

Она заметила.

— Не смотрите так. Вы не мой лекарь, не мой муж и не моя совесть.

В комнате стало неловко.

Настояще неловко, без придворной ткани поверх.

Эйран принял это.

— Да.

Виверна закрыла глаза.

— Хорошо. Хоть кто-то сегодня слышит с первого раза.

Я вдруг поняла, что если бы обстоятельства были другими, если бы нас не поставили друг против друга, я могла бы не любить ее, но уважать. Не как подругу. Не как сестру. Как женщину, которая умеет кусаться даже лежа под одеялом.

Агата приняла решение.

— Через час. Не раньше. Госпожа Сольвейн поедет в храмовой карете под защитным контуром. Сэйра — со мной. Канцлер — с братом, чтобы не изображал стойкость перед женщинами, которые и так видели достаточно глупостей.

— Спасибо, — сказал Тавин. — Я давно хотел быть назначенным надзирателем за братской глупостью.

— Вы и без назначения справляетесь.

Гонец поклонился.

— Я передам, что вы прибудете к вечернему часу.

— И передайте еще, — сказала я. — У меня будут документы по Нимее Лиордан, список женщин-источников, свидетельство госпожи Сольвейн и изъятые архивные пластины с засады. Если совет хочет обсуждать “нестабильность”, начнем с нестабильности тех, кто пишет такие приказы.

Гонец посмотрел на меня чуть дольше, чем позволял этикет.

— Передам.

Когда он ушел, комната на минуту стала почти пустой. Не по числу людей — по воздуху. Все устали.

Лисса села на край скамьи и уронила папку на колени.

— Я боюсь.

Никто не стал говорить, что не надо.

Тавин сел рядом на подоконник.

— Я тоже.

Лисса посмотрела на него с недоверием.

— Вы?

— Конечно. Просто я боюсь с мечом. Вы — с папкой. В сущности, одно и то же, только у вас оружие тяжелее.

Она посмотрела на папку.

— Там почти три сотни страниц.

— Видите? Я бы не поднял.

Лисса рассмеялась. Тихо, но нормально.

Марта принесла всем по куску хлеба и сыра из храмовой кухни. Никто не хотел есть. Она сказала, что без еды никто никуда не поедет, и в итоге ели все, даже Эйран. Виверне покрошили хлеб в горячий настой, потому что жевать ей было трудно. Она морщилась, но ела.

Сцена вышла странная: бывшая невеста, нынешняя или уже не нынешняя жена, канцлер, его брат, настоятельница, горничная, сестра и документы между нами. Никто не знал, что будет через несколько часов, зато все жевали сухой сыр, потому что Марта была убедительнее политики.

Перед отъездом Агата отвела меня в боковую комнату.

— Руку покажите.

Я показала.

Повязка уже пропиталась слабым серым следом.

— Плохо?

— Нехорошо, но терпимо.

— Вы тоже начали.

— Что?

— Терпимо.

Агата тяжело вздохнула.

— Сэйра, на совете вас будут толкать в две стороны. Одни захотят, чтобы вы снова стали источником. Другие — чтобы вы отказались и выглядели виновной в страхе города. Не отвечайте сразу.

— Я умею молчать.

— Раньше вы молчали, потому что вас не спрашивали. Сейчас молчите, чтобы выбрать ответ.

Я запомнила.

— Вы знали Кайрена Сэвара?

Агата закрыла сумку с лекарствами.

— Видела один раз. Старый, больной, но голова работала как нож. Он искренне верил, что империя выше любого отдельного человека.

— Удобная вера для тех, кто не отдельный человек, а власть.

— Да.

— Нынешний государь такой же?

Она не ответила сразу.

— Арден умнее. Это не всегда лучше.

Хорошо.

Значит, совет будет не только о Драммонте.

Мы выехали из храма на трех каретах, но теперь с нами шла храмовая стража, а улицы перекрывали люди Тавина. Город уже знал, что что-то произошло. Люди стояли у домов, провожали нас взглядами. Кто-то узнал Эйрана. Кто-то — Виверну. Меня, наверное, узнавали меньше, но после сегодняшнего это могло быстро измениться.

У дворца нас встретили не парадно.

Без труб. Без распахнутых ворот. Нас провели через боковой въезд, где пахло лошадьми и мокрой соломой. Очень правильно. Сегодня во дворце никто не хотел зрителей.

Виверну вынесли в кресле с высокими ручками. Она ненавидела каждую секунду, это было видно по лицу, но не спорила: идти сама действительно не могла. Лисса несла папку. Марта — сумку и подсвечник, потому что, как она сказала, “оружие, проверенное делом, не бросают”. Тавин шел чуть впереди. Эйран рядом со мной.

В коридоре перед залом закрытого совета он остановился.

— Я не буду говорить за тебя.

— Знаю.

— Если попытаюсь...

— Я остановлю.

Он кивнул.

— Хорошо.

Вот теперь можно было войти.

Зал был меньше обычного. Не тот, где собирался Высший круг, а внутренний государев кабинет для кризисов: длинный стол, тяжелые карты на стенах, семь маленьких башенных моделей у окна. Северная модель была темной.

За столом сидел государь Арден Сэвар.

Я видела его раньше только издалека. На церемониях он казался высоким, светлым, почти спокойным. Вблизи он выглядел иначе: не старым, но уставшим; с тонкими пальцами, цепким взглядом и лицом человека, который привык слушать ложь до конца, чтобы понять, где она полезна.

Рядом с ним — несколько членов Высшего круга, Эмрис Сольвейн, лорд Гравен, двое храмовых старейшин. Леди Аурики не было. Драммонта, конечно, тоже.

Когда мы вошли, все взгляды сначала пошли к Эйрану.

Потом к Виверне.

Потом ко мне.

Не сразу, но дошли.

Я остановилась у стола, не садясь.

— Ваше величество.

Арден Сэвар посмотрел на мою забинтованную руку.

— Госпожа Лиордан. Нам сообщили о нападении.

— Кто сообщил?

Слева кто-то тихо зашевелился.

Государь приподнял бровь.

— Прямо к делу?

— Сегодня был длинный день.

— Справедливо.

Он кивнул на свободное кресло.

— Садитесь.

— После того как в протокол внесут: я присутствую как Сэйра Лиордан, носительница пепельного пламени, свидетель по делу о незаконном использовании брачных и башенных печатей. Не как источник, не как временная мера и не как предмет обсуждения брачного статуса.

Лисса за моей спиной быстро открыла папку.

Тавин улыбнулся краем рта.

Эйран молчал.

Арден Сэвар смотрел на меня несколько секунд.

Потом перевел взгляд на писца.

— Внести.

Писец заскрипел пером.

Только после этого я села.

Не потому что победила.

Потому что стул был нужен, а нога уже дрожала от усталости.

Государь сложил руки на столе.

— Теперь, госпожа Лиордан, расскажите, почему в мою столицу за сутки привезли поддельные договоры, пленных архивистов, бывшую невесту под черной клятвой и обвинение против покойного члена моего рода.

В зале стало тихо.

Я открыла папку.

Не торопясь.

Агата была права: молчание теперь можно выбирать.

— Начнем не с обвинения, ваше величество, — сказала я. — Начнем с имени моей матери.

И впервые в этом зале я произнесла его так, чтобы писец успел записать полностью:

— Нимея Лиордан.