Глава 12. Следы чужой игры

Рейнар все-таки вышел. Не сразу. На одну тяжёлую, тянущуюся секунду мне показалось, что он останется — просто потому, что привык оставаться там, где считает себя вправе быть. Но потом дверь за его спиной тихо закрылась, и я успела подумать только одно: хоть чему-то он, видно, все же начал учиться. Дарек бился еще с четверть часа. Не так, как в первый раз. Сейчас это был уже не широкий слепой срыв, а злая, рвущаяся изнутри боль, когда тело будто не знает, кого ненавидит больше — рану, жар или тех, кто не дает ему провалиться в беспамятство. — Держи плечо, — бросила я Кайру. — Держу. — Не лей столько, Марта! Не пол моем! — Простите… — Не извиняйся, делай. Тисса подала новый ремень. Мы затянули его туже прежнего. Я сняла промокшую перевязку, быстро проверила рану и стиснула зубы. — Что? — сразу спросил Кайр. — Лучше, чем могло быть. Хуже, чем хотелось бы. Края воспаления все еще были опасными, но гниль глубже не ушла. Значит, жар рванул не из-за нового ухудшения, а потому что его истощенное тело снова не выдержало боли. Это можно было пережить. Если ночь не добьет. — Дарек, — сказала я, наклоняясь ближе. — Слышишь меня? Если еще раз вздумаешь рвать ремни, я прикажу Тиссе кормить тебя только жидкой овсянкой до весны. Он хрипло выдохнул. Кайр, несмотря на весь жар момента, коротко хмыкнул. — Жестоко. — Зато может испугаться. Дарек разлепил веки. В мутном, злым блеском полном взгляде на миг мелькнуло что-то человеческое. — Ведьма, — прохрипел он. — Отлично. Раз споришь — жить будешь. После этого стало легче. Не сразу, не чудом, а той тяжелой, выстраданной мерой, которую в лечебнице уже начинали считать почти подарком. Жар все еще держал Дарека крепко, но без драконьих всплесков. Дыхание выровнялось. Плечи перестали рваться из ремней. К полуночи он уснул уже обычным горячечным сном, а не тем страшным провалом, после которого люди иногда не возвращаются. Я выпрямилась так медленно, будто позвоночник кто-то всю ночь стягивал железом. — Фрида здесь до рассвета, — сказала я. — Если снова начнет метаться — за мной и за Кайром сразу. — Поняла, хозяйка, — кивнула Тисса. Я сняла перчатки и бросила их на край стола. Пальцы дрожали. Не сильно. Но уже без возможности притвориться, что это от холода. Кайр заметил, конечно. — Выйдем. — Сначала руки. — Сначала воздух. А то сейчас сама свалишься. Он был прав. Это раздражало. Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее и темнее. Лампа у стены догорала, на лестнице кто-то оставил ведро, из дальнего крыла донесся кашель и снова стих. Лечебница жила своей ночной, больничной жизнью — без пафоса, без красивых пауз, без права на долгие личные драмы. Я дошла до окна в конце коридора и только там позволила себе опереться ладонью о подоконник. Стекло было ледяным. Это помогло. — Ты побледнела, — сказал Кайр. — А ты выглядишь так, будто тебя протащили за санями полдороги. — Значит, оба прекрасны. Я все-таки усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Потом выпрямилась. — Он ушел? Кайр понял без уточнений. — Нет. Ждет в кабинете. Я закрыла глаза на миг. Вот, значит, как. Не гордо удалился. Не хлопнул дверью. Не потребовал объяснений. Остался. — Зачем? — Думаю, потому что ты велела не мешаться, а не уезжать. Я посмотрела на него. — Это шутка? — Почти. Он помолчал и добавил уже серьезнее: — Он был не зол. Скорее… поставлен на место. — Ему полезно. — Согласен. Мы замолчали оба. Сквозь стекло виднелся двор, занесенный снегом, темный навес, сугроб у кухни, тусклый огонь у конюшни. И вдруг меня пронзила очень ясная мысль: еще неделю назад я бы умерла от одного сознания, что заставила Рейнара ждать. Теперь же главной моей заботой был ремень у койки Дарека. Вот она, цена северного воздуха. Меняет кровь быстрее, чем молитвы. — Иди спать, — сказал Кайр. — Не могу. — Тогда хотя бы умыться. — А ты? — Я проверю караул у двора и зайду к Дареку еще раз. Я кивнула. Он уже повернулся уходить, но остановился. — Элина. — Что? — Ты хорошо держалась. В другой день я, может быть, отмахнулась бы. Или ответила колкостью. Но сейчас сил на это не осталось. — Спасибо. Он ушел. А я пошла в умывальную, смывать кровь, жар и эту длинную, тяжелую ночь с рук. Вода в тазу была почти горячей. Пар поднимался к лицу, и я долго смотрела, как красные разводы уходят с кожи, становятся светлее, растворяются. Иногда мне казалось, что вся моя прежняя жизнь должна была смыться так же просто — пару раз провести ладонью, и нет ни унижений, ни столичного холода, ни долгого брака, в котором ты исчезаешь день за днем. Но с прошлым так не бывает. Оно уходит медленнее. Зато, кажется, уходит. Когда я вошла в кабинет, Рейнар и правда был там. Он снял плащ. Темный камзол подчеркивал широкие плечи, волосы чуть подсохли, но на сапогах еще таял снег. На столе перед ним лежали открытые книги учета, мои списки и та самая тетрадь бывшей смотрительницы. Он ничего не трогал лишнего. Просто читал. Я остановилась в дверях. — Вы слишком уверенно распоряжаетесь чужими бумагами, милорд. Он поднял голову. И на этот раз в его взгляде не было ни гнева, ни привычной холодной стены. Только усталость. И что-то тяжелое, почти мрачное. — Это уже не чужие бумаги, если они проходят через мою печать, — ответил он. — Ошибаетесь. Через вашу печать — да. Но собирала их я. Я подошла к столу и села. Не напротив. Чуть сбоку. Чтобы видеть бумаги, а не только его лицо. Так было проще. Рейнар на мгновение задержал взгляд на моих руках. Наверное, заметил, что кожа на пальцах покраснела от горячей воды и лекарств. — Дарек? — Пока жив. — Срыв? — Частичный. Не благодаря вам остановили. Он принял удар молча. Раньше это молчание меня бы взбесило. Сейчас я уже начинала различать оттенки. Это было не прежнее безразличие. Это было принятие. Тяжелое. Позднее. Но настоящее. — Что ты нашла? — спросил он. Я взяла тетрадь смотрительницы и положила между нами. — Не я. Она. Рейнар открыл первые страницы. Читал долго, не перелистывая слишком быстро. Лицо за это время почти не менялось, но я видела, как постепенно жестче становится рот, как сереют глаза, как в какой-то момент пальцы чуть сильнее сжали край листа. — Это копии? — спросил он. — Нет. Ее личные записи. — Ты уверена, что ей можно верить? — Да. — Почему? Я посмотрела на него спокойно. — Потому что мертвым женщинам нет смысла врать, если они и так уже проиграли все, кроме правды. Он поднял глаза. Видимо, мой тон снова его задел. Но теперь он хотя бы понимал, откуда эта жесткость. — Хорошо, — сказал он. — Что еще? Я молча подвинула к нему письмо с фальшивыми подписями, потом сводку Освина, потом список поставщиков, который привез Леон. Рейнар просмотрел одно, второе, третье. Тишина в кабинете становилась тяжелее с каждым листом. Наконец он отложил бумаги. — Это не случайность. — Поздравляю, милорд. Мы пришли к одному выводу. — Не язви. — А вы не удивляйтесь, что я больше не стараюсь быть удобной. Он коротко выдохнул. Не резко. Скорее так, будто удержал в себе первый ответ и выбрал другой. — Кто знает обо всем этом, кроме тебя? — Я, Тисса, Кайр, Освин. Отчасти Леон. И еще несколько человек, которые знают кусками, но не целиком. — Мирена? Я покачала головой. — Нет. — Хорошо. Слово прозвучало слишком быстро. Я сразу это отметила. — Вы ее подозреваете? Он не ответил сразу. Значит, да. Или хотя бы допускает. Интересно. Очень. — Я подозреваю всех, кто имел доступ к распределению через дом и округ, — сказал он наконец. — В том числе тех, кого раньше не считал способными на подобное. — Значит, список длинный. — Да. Я медленно кивнула. — И что вы собираетесь делать? Он посмотрел на меня так, будто именно этого вопроса и ждал. — Проверить склады по цепочке. Остановить все внешние выплаты до сверки. Снять людей, через которых шли основные поставки. И держать документы здесь, пока не разберемся. — Здесь — это у меня. — Да. Коротко. Прямо. Без попытки мягко отодвинуть меня в сторону. Я заметила это и, как ни странно, почувствовала не облегчение, а новую осторожность. Потому что уважение, пришедшее слишком поздно, тоже вещь коварная. От него легко размякнуть. — А еще? — спросила я. — А еще выяснить, кто следит за лечебницей. Вот теперь я вскинула глаза. — Откуда вы знаете? — Леон рассказал про записку. Он видел, как ты убрала ее в карман, когда спустилась после ярмарки. Я стиснула зубы. Прекрасно. Еще один Арден с наблюдательностью не ко времени. — Значит, вы уже и это обсудили. — Да. — Быстро работаете. — Я больше не могу позволить себе медлить. Слова прозвучали глухо. И на этот раз я услышала в них не приказ, а что-то иное. Вину. Не мягкую, не красивую. Ту, что стоит в человеке костью и не дает дышать ровно. Я опустила взгляд на стол. Потому что смотреть на него в эту секунду было опасно. Можно было случайно вспомнить ту себя, которая слишком долго ждала именно такой тяжести в его голосе. Нельзя. — Записку видел не только Леон, — сказала я. — Еще Марта. Но она не читала. — Мне нужен сам лист. Я достала его из внутреннего кармана платья и положила на стол. Рейнар прочитал. Глаза потемнели. — Печать ты не оставляла без присмотра? — Нет. — Книги? — Тоже нет. — Одна в комнате, одна здесь? Я коротко усмехнулась. — Как быстро вы начали думать правильно. Он поднял на меня взгляд. — Ты думаешь, я не замечаю, что заслужил все это? — Заслужили что? — Твой тон. Твое недоверие. Твою необходимость держать все так, будто любой человек рядом может что-то отнять. В кабинете стало очень тихо. Я не ожидала такой прямоты. Не от него. Не сейчас. — Да, — сказала я после паузы. — Заслужили. Он кивнул. Без спора. Без защиты. И это снова было хуже всего. Потому что рядом с упрямым, холодным Рейнаром держаться было легче. С ним я хотя бы понимала правила. А вот с мужчиной, который приехал ночью в снег, молча принял удар, не полез в палату после моего отказа и теперь сидел напротив, не отрицая собственной вины, — с ним было гораздо труднее. Я встала первой. Слишком резко. Почти так, будто если останусь сидеть еще минуту, то скажу лишнее. — Мне нужно проверить Дарека до рассвета и посмотреть новые списки по кухне. Если вы хотите работать по делу — оставайтесь. Но книги из этой комнаты не выносить. Рейнар тоже поднялся. — Элина. Я замерла. Не обернулась. — Что? — Я не за тем приехал, чтобы снова отодвинуть тебя в сторону. Я прикрыла глаза. Вот оно. Опять слишком поздно. Опять тем голосом, от которого раньше у меня внутри все сжималось в надежду. — Хорошо, — сказала я ровно. — Тогда не делайте этого. И вышла. Коридор встретил меня прохладой. Я прошла несколько шагов, прежде чем поняла, что пальцы на связке ключей сжались до боли. Лечебница тихо дышала вокруг — кашель, шорохи, слабый свет из-под дверей, запах печей и лекарств. Мой дом. Мой настоящий, упрямый, тяжёлый дом. И только здесь, посреди этой честной северной ночи, я смогла наконец признаться себе в главном: страшнее всего было не то, что Рейнар поздно увидел мою боль. Страшнее было то, что он, похоже, начал видеть меня. А это всегда опаснее. Потому что женщина, которая долго жила без любви, умеет выживать. Но женщина, которую начинают любить слишком поздно, рискует снова потерять голову. Я остановилась у окна в коридоре. Во дворе, у навеса, мелькнула высокая фигура. Кайр. Он, видно, только что закончил обход и теперь стоял в снегу, разговаривая с одним из людей у ворот. На миг он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд. Наши глаза встретились через мутное стекло. И именно в эту секунду мне стало особенно ясно: вокруг снежной лечебницы затягивается не только хозяйственная петля. Здесь уже переплетается куда больше. Правда. Вина. Запоздалое прозрение. Чужое уважение. Мужская ревность, которую я пока еще не видела, но почти слышала в воздухе. И дом, который с каждым днем все сильнее выбирал меня своей хозяйкой. Из кабинета за моей спиной тихо открылась дверь. Я не обернулась. Но знала — это Рейнар. Он вышел не затем, чтобы позвать меня обратно. Он тоже смотрел во двор. Туда, где в снегу стоял Кайр Норден. И в этой тишине я вдруг очень ясно поняла: следы чужой игры ведут не только в учетные книги. Они уже зацепили куда больше, чем склады, дрова и поддельные подписи. И если я ошибусь хоть в одном движении, эта зима заберет с меня не только силы.