Глава 3. Первая ночь хозяйки

— Марта! Воды сюда, живо! Голос Тиссы ударил по коридору так, что за дверью сразу загремели шаги. Я не обернулась. Все мое внимание было на мальчике. Лихорадка уже давно вышла за ту грань, после которой обычный жар становится чем-то иным — тяжелым, тянущим изнутри, будто болезнь не просто жжет тело, а выедает его силы по глотку. Я осторожно приподняла ему веко. Зрачок реагировал вяло. Дыхание было частым, поверхностным. Мать ребенка стояла по другую сторону кровати, стиснув край одеяла так, словно держалась за него, чтобы самой не упасть. — Как давно он горит? — спросила я, не отнимая ладони от его лба. — Вторые сутки, госпожа, — выдохнула она. — С утра еще говорил… а к вечеру будто провалился куда-то. Я думала, до лекаря довезем, а тут сказали, что он сам лежит… Она задохнулась и прижала кулак ко рту. Я кивнула. — Как зовут? — Сойр. — Что давали? — Отвар корня, малиновый лист, уксусную воду… все, что велели. Значит, не совсем безнадежно. По крайней мере, его не залили всем подряд. В палату влетела тоненькая девчонка лет шестнадцати с двумя ведрами. За ней сразу вошла Тисса, неся груду тряпок и какой-то деревянный ящик. — Вода. Тряпки. Из трав осталось вот это, — бросила она и поставила ящик на стол. Я открыла крышку. На дне лежали мешочки с сушеными листьями, несколько свертков коры, горсть сушеных ягод, веточки северной полыни, белая соль в глиняной коробочке и смятый пакет с буро-зелеными крошками. Скудно. Но не пусто. Я быстро разобрала содержимое руками, вдыхая запах. — Кто здесь умеет кипятить отвары, не путая порядок? — Я, — пискнула девчонка с ведрами. — Имя? — Марта. — Хорошо, Марта. Сейчас будешь делать все, как я скажу. Если перепутаешь — мальчик умрет. Поняла? Она побледнела, но кивнула так резко, что коса ударила по плечу. — Да, госпожа. — Тогда слушай внимательно. Я назвала травы, соотношение, порядок, время настоя. Говорила быстро и жестко, потому что мягкость здесь не спасла бы никого. Марта подхватила мешочки и вылетела за дверь, будто ее вытолкнуло ветром. Тисса тем временем подтащила к кровати маленький столик. — Что с ним? — спросила она. Я посмотрела на мальчика еще раз. — Сильный воспалительный жар. Возможно, легкие. Возможно, горло опустилось ниже и пошло в грудь. Если к утру не собьем, сердце может не выдержать. Мать тихо всхлипнула. Я обернулась к ней. — Плакать потом. Сейчас помогаешь мне. Она уставилась на меня с таким потрясением, будто я ударила ее. — Как… как скажете. — Снимай с него мокрую рубаху. Осторожно. Тисса, нужен чистый лен. И еще — кто-нибудь должен быстро растопить сильнее печь в соседней палате. Здесь слишком сыро. — Дров и так мало, — буркнула Тисса. Я подняла на нее глаза. — Тогда решай, что тебе нужнее: целые поленья или живой ребенок. На ее лице дернулся уголок рта. Не от злости. Скорее от того, что с ней давно не разговаривали так прямо. — Сейчас будет. Она вышла. Я сама закатала рукава дорожного платья и помогла снять с мальчика пропотевшую рубашку. Тело было худым, слишком горячим и вместе с тем пугающе слабым. Я взяла чистую тряпку, намочила в теплой воде с солью и начала осторожно обтирать шею, грудь, запястья, сгибы рук. Мать повторяла мои движения с другой стороны, сначала неуклюже, потом увереннее. — Не ледяной водой, — сказала я. — Не надо шока. Нам нужно вытянуть жар, а не добить его. — Да, госпожа… — И не называй меня так, когда мы одни над больным. Здесь не дворец. Она подняла на меня красные глаза. — А как? Я на миг запнулась. Смешной вопрос. В доме Арденов меня звали по имени вежливо, словно оно ничего не значило. Здесь же чужая женщина спрашивала, как обращаться ко мне, потому что от этого зависело что-то настоящее. — Элина, — сказала я. Она судорожно кивнула. — Да… Элина. Когда Марта вернулась с первым отваром, в коридоре уже стало шумнее. Видно, весть о том, что приехала новая хозяйка, пошла по дому быстрее дыма. За дверью кто-то шептался, кто-то шаркал сапогами, кто-то кашлял. Лечебница слушала меня. Странное чувство. Тревожное. И сильное. Я сама проверила отвар, вдохнула пар, попробовала каплю на язык. Горько. Нормально. — Ложку, — сказала я. Марта подала деревянную ложку. Я приподняла голову мальчика, но он не отреагировал. Тогда аккуратно коснулась пальцами его горла, нащупывая, как проходит глоток. — Тихо, Сойр, — проговорила я. — Давай. Не упрямься. Пока рано. Смешно, но именно после этих слов он чуть шевельнулся. Совсем немного. Этого хватило, чтобы влить первую ложку. Половина пролилась по подбородку. Вторая прошла лучше. Третья — еще лучше. Мать мальчика дрожащими руками подхватила чашку, когда я передала ей. — По ложке каждые несколько минут. Не спешить. Если захлебнется — хуже сделаем. — Поняла. Тисса вернулась с охапкой белья и тяжелым меховым покрывалом. — Печь растопили. Но если так пойдет дальше, к утру в кладовой будет пусто. Я не стала отвечать. Пусто будет не только в кладовой, если мальчик умрет этой же ночью. Я только забрала у нее покрывало, велела согреть его у печи и укрывать ребенка не сразу, а когда начнет хоть немного выходить пот. Час тянулся за часом. Я уже не чувствовала пальцев. Только жар чужой кожи, запах отваров, влажность тряпок, тяжесть век и хриплое дыхание Сойра. Несколько раз его начинало трясти, и тогда мы держали его втроем. Один раз он дернулся так резко, что миска с водой опрокинулась на пол. Марта ойкнула, но я даже не обернулась. — Другую! Быстро! Она унеслась. Тисса стояла у двери, сложив на груди руки. Смотрела пристально. Не как на госпожу. Как на человека, от которого зависел ответ. Я чувствовала ее взгляд кожей. И понимала: если сейчас дрогну, меня не простят. Ни они. Ни я сама. Ближе к полуночи у мальчика начался кашель. Тяжелый, рвущий, с таким надсадным звуком, что мать вскрикнула и закрыла рот ладонью. Я быстро подалась вперед, помогла ему перевернуться на бок, придерживая плечи. — Хорошо, — шепнула я. — Хорошо, давай, выталкивай. После кашля дыхание стало громче, хриплее, но чуть глубже. Я прижала ладонь к его груди. Там по-прежнему клокотало, но уже не так глухо. — Это плохо? — прошептала мать. — Это лучше, чем было. Я не сказала, что до хорошего еще очень далеко. Около часа ночи Тисса сунула мне кружку с чем-то темным. — Пей. — Не хочу. — Значит, через четверть часа свалишься. Пей. Я взяла кружку. Горячий травяной настой оказался крепким, терпким, почти злым на вкус. Он обжег горло и вдруг вернул мне ощущение собственного тела. Усталую спину. Слипшиеся волосы. ломоту в руках. Да, я тоже была живая. Пока что. — Спасибо, — сказала я. Тисса хмыкнула. — Рано. Это прозвучало почти как признание. Часам к двум в палате стало невыносимо душно. Я приоткрыла внутреннюю заслонку у печи, велела сменить воду и заставила мать Сойра поесть кусок хлеба, хотя она отказывалась. — Если упадешь рядом с ним, мне придется лечить двоих. Ты этого хочешь? Она покачала головой и с трудом проглотила хлеб. Я снова склонилась над мальчиком. Губы все еще были сухими. Щеки горели. Но на висках выступили мелкие капли пота. Я замерла. Потом осторожно приложила ладонь ко лбу. Жар не ушел. Но дрогнул. Чуть-чуть. Как лед весной, когда в нем впервые появляется тонкая вода. — Элина? — шепнула мать. Я медленно выдохнула. — Кажется, мы его разворачиваем. За моей спиной тихо стукнуло дерево. Это Тисса переставила табурет слишком резко. Нервы у нее, значит, тоже были. Просто спрятаны глубже. Следующий час мы работали еще тише, еще собраннее, будто боялись спугнуть это хрупкое, едва заметное движение к жизни. Я сама меняла компрессы. Сама проверяла дыхание. Сама заставляла мальчика пить по нескольку глотков. Сама считала удары сердца под горячей тонкой кожей. Когда за окном пошел особенно густой снег, я вдруг поймала себя на странной мысли: я приехала сюда несколько часов назад, а ощущение такое, будто жизнь до этого была не моей, а чужой. Словно настоящий воздух вошел в грудь только теперь — в этой тесной палате, рядом с больным ребенком, среди копоти, треска дров и женского отчаяния. Больно. Тяжело. Но по-настоящему. Под утро Сойр уснул. Не провалился в горячечный бред, как раньше. Именно уснул. Дыхание стало ровнее, хоть и все еще тяжелым. Лоб был мокрым. На шее тоже выступил пот. Я осторожно убрала волосы с его виска и только тогда поняла, что сама дрожу. Не от страха. От того, что отпустило. Мать мальчика опустилась на колени прямо у кровати и разрыдалась — беззвучно, в ладони, всем телом. Я хотела велеть ей встать, но не стала. Пусть. Эту ночь она тоже выдержала на пределе. Марта сидела у стены, сонная, бледная, с закопченным носом и глазами, которые то и дело закрывались сами собой. Тисса подошла к кровати, потрогала лоб мальчика своей грубой ладонью, потом посмотрела на меня. Долго. Молча. — Ну? — спросила я тихо. — Живой, — ответила она. И после короткой паузы добавила: — Пока живой. Я кивнула. С этим я могла согласиться. Победа еще не была победой. Только отвоеванный у смерти кусок ночи. Я поднялась так резко, что мир качнулся. Пришлось вцепиться в спинку кровати. Тисса тут же подхватила меня под локоть. — Сядь. — Не сейчас. — Сядь, я сказала. В ее голосе было столько привычной власти, что я неожиданно послушалась. Опустилась на табурет и закрыла глаза всего на миг. Тело сразу попыталось провалиться в темноту. — Сколько еще тяжелых у вас? — спросила я, не открывая глаз. — Двое с лихорадкой полегче. Один старик после обморожения. Лекарь бредит третий день. И еще в правом крыле трое лежачих, но там сейчас держатся. Я открыла глаза. — Почему мне не сказали раньше про лекаря? — А когда было? Ты только с порога мальчишку схватила. Справедливо. — После рассвета покажешь всех. — Покажу. Я встала. На этот раз медленно. Ноги были как чужие. Мать Сойра вскочила, схватила мою руку и прижалась к ней губами. Так быстро, что я не успела отдернуть ладонь. — Спасибо… спасибо вам… — Не мне спасибо скажешь, а ему, когда очнется и начнет спорить с отварами. Она закивала сквозь слезы. Я осторожно высвободила руку. Неловко мне было от такой благодарности. Слишком давно никто не смотрел на меня так, будто мое присутствие действительно что-то изменило. В коридоре было серо от рассвета. Лампы догорали. Сквозь щели в рамах тянуло ледяным воздухом. За ночь лечебница не стала лучше: все те же потертые стены, тот же запах сырости, та же усталость в каждом звуке. Но я вдруг увидела и другое — дом еще держался. Не из последних сил, нет. На упрямстве. На привычке выживать. Значит, и я смогу. — Твоя комната готова, — сказала Тисса, когда мы вышли из палаты. — Если это вообще можно так назвать. — Потом. — Сейчас. Я посмотрела на нее. Она не отвела глаз. — Слушай внимательно, хозяйка, — произнесла Тисса негромко, но твердо. — Если ты свалишься до полудня, мне с тебя проку не будет. А пока ты мне нужна на ногах. Странно. Мне не нравился приказной тон. И в то же время это были, кажется, первые честные слова, услышанные мной за последние сутки. Пока ты мне нужна. Не любимая. Не удобная. Не приличная. Нужная. Я вдруг почувствовала, как горло сдавило неожиданной слабостью. И ответила чуть хрипло: — Ладно. Показывай мою комнату. Она привела меня в маленькое помещение в конце бокового коридора. Узкая кровать, сундук, стол, кувшин, таз, крохотное окно, за которым лежал белый снег. В печи еще теплились угли. Никакой роскоши. Никакой красоты. Но здесь хотя бы не было чужого презрения, развешанного по стенам вместе с дорогими гобеленами. Нива уже ждала меня там. Вскочила так резко, что едва не опрокинула стул. — Господи, вы вся бледная… — Не начинай. Она тут же прикусила язык. Помогла мне снять верхнее платье, распустить волосы, умыться ледяной водой. Я даже не заметила, как больно замерзли пальцы, пока не опустила их в таз. — Вам надо поспать, — шепнула Нива. — На час. — Хотя бы на два. — На час, Нива. Она поджала губы. Я легла на жесткую кровать поверх покрывала, даже не раздеваясь до конца. Тело отозвалось тупой ломотой. Веки закрылись сами. Но сон не пришел сразу. Перед глазами все еще стояли ночные картинки: горящий лоб мальчика, мокрые тряпки, хриплое дыхание, сжатые губы Тиссы, дрожащие руки матери, коптящий свет лампы. И посреди всего этого — я. Не жена дракона. Не тень в доме Арденов. Просто женщина, которая этой ночью не дала ребенку умереть. Я уснула на этой мысли. А проснулась от стука. Не в дверь. Внутри стены. Глухого, повторяющегося. Сначала я не поняла, что это. Потом села и прислушалась. Стук шел сверху. С крыши. С той самой, что, по словам Тиссы, текла. Я встала, подошла к окну и отдернула занавеску. Во дворе, утопая в снегу, двое мужчин уже тащили лестницу к правому крылу. С карниза свисали тяжелые сосульки, а под самой крышей темнело мокрое пятно. Значит, ночь мы пережили. А теперь начинался день. И он не собирался быть легче. В дверь постучали. На пороге стояла Тисса. — Мальчишка очнулся, — сказала она. — И спрашивает, почему вода горькая. Я сама не заметила, как улыбнулась. — Хороший знак. — А еще, — продолжила она, — я глянула в кладовую. Она помолчала. Лицо у нее стало мрачнее обычного. — У нас осталось лекарств и припасов дней на семь. Может, на восемь, если урезать всем порции. Я смотрела на нее молча. Вот, значит, что ждет меня после первой победы. Не благодарность. Не передышка. Семь дней до пустых полок. Тисса сложила руки на груди. — Ну, хозяйка? Я медленно вдохнула холодный воздух, пахнущий печной золой и снегом. И впервые ответила без колебания: — Показывай кладовую.