Глава 17. Тройня, которую признало пламя

Внутренний Совет Моргрейвов собрали в тот же вечер. Алиана думала, что после закрытого зала Совета, Брачной палаты, Первой колыбели, похищения Леи и ареста Карра уже ничто не сможет выглядеть достаточно торжественно, чтобы ее разозлить. Ошибалась. Родовой зал Моргрейвов сиял так, будто собирались не решать судьбу троих измученных детей, а венчать нового дракона на старую власть. Черные свечи в высоких чашах. Золотые линии на полу. Гербы на стенах. Родовая книга на отдельном каменном столе, раскрытая на странице Арсена, Мирона и Леи. Рядом — пустое место для решения рода. Слишком много камня, огня и древней важности. Слишком мало простого человеческого стыда. Алиана вошла с детьми. Не за Рейнаром. Не под его руку. Сама. Арсен шел слева, Мирон справа, Лея держала ее за руку. Берта настояла идти следом, потому что «если род опять начнет умничать, я хотя бы кашляну в нужном месте». Орен Вальт пришел как представитель королевского надзора, хотя официально это было внутреннее дело рода. На вопрос Вистана, почему он присутствует, Орен любезно ответил: — Там, где внутренние дела рода уже привели к поддельному отречению, похищению ребенка и попытке кровной платы, внутренность дела слегка протекает наружу. Вистан не нашелся с ответом. Рейнар стоял у стола с родовой книгой. Без цепи главы, как и утром. В простом черном камзоле, с перевязанным плечом и темными следами цепей на шее. Он выглядел не слабым, нет. Но уже не неприступным главой древнего рода. Живым. И это, как ни странно, делало его сильнее. Илву привезли в кресле. Лирана была рядом. Леди Моргрейв выглядела почти прозрачной, но взгляд держала ясный. На ее коленях лежал деревянный дракон Леи — тот самый, которого девочка снова доверила ей «на время Совета». Алиана видела, как Илва держит игрушку обеими руками, будто это не детская вещица, а последний шанс не уронить себя. Старшие Моргрейвы заняли места полукругом. Вистан, леди Эйра, бородатый лорд Гален, еще трое, чьи имена Алиана запомнила только потому, что теперь запоминала каждого, кто мог поставить подпись между ней и детьми. Когда двери закрылись, родовая книга вспыхнула. Строка осталась прежней: «Для полного признания требуется последнее решение рода: принять детей без права требовать от матери возвращения в брак». Лея шепнула: — Она опять говорит взрослыми словами. Мирон тихо ответил: — Перевожу: они хотят признать нас, но чтобы мама стала женой Рейнара. Арсен сразу сказал: — Нет. Громко. На весь зал. Вистан поморщился. — Никто не говорит о принуждении. Мирон поднял на него усталый взгляд. — Это ложь. Просто красивая. Берта довольно хмыкнула. Вистан сжал губы, но не стал спорить с пятилетним носителем истины. Умный шаг. Рейнар положил ладонь на край стола. — Начнем с ясности. Я отказываюсь от любого требования восстановить брак с Алианой Морвель в обмен на признание детей. Лорд Гален нахмурился: — Личная воля главы понятна. Но речь не только о твоем желании. — Именно поэтому вы здесь. — Старый устав существует не случайно. Если дети признаны кровью Моргрейвов, их мать должна быть внутри рода, иначе род не может нести полную ответственность. Алиана шагнула вперед. — Пять лет назад я была внутри рода. Как это помогло ответственности? Гален замолчал. Леди Эйра тихо сказала: — Не помогло. Алиана посмотрела на нее с благодарностью, но коротко. Доверие в этом доме все еще нужно было выдавать малыми порциями. Вистан произнес: — Никто не отрицает преступления прошлого. — Зато все очень хотят оставить удобные последствия, — сказала Алиана. — Дети ваши по крови, когда речь о силе. Мои — когда речь о ночах, болезнях и страхе. И снова ваши, когда речь о признании. А я, выходит, должна вернуться в брак, чтобы род мог красиво сказать, что наконец признал собственную кровь? — Вопрос не в красоте, — сказал Гален. — Конечно. В контроле. Мирон тихо: — Чисто. Рейнар посмотрел на старших. — Дети уже признаны Первой колыбелью. Мягкая смешанная клятва действует. Королевский надзор подтвердил материнскую запись. Род не дарит им имя. Род догоняет то, что должен был сделать пять лет назад. Гален резко поднялся. — Ты говоришь так, будто род должен склониться перед женщиной, которая даже не рождена в этом мире! Лея вздрогнула. Арсен вспыхнул. Мирон побелел от злости. Рейнар сделал шаг вперед, но Алиана подняла руку. — Не надо. Он остановился. Алиана повернулась к Галену. — Повторите. Тот чуть смешался. — Я сказал… — Громче. Чтобы дети услышали, за что именно их мать снова хотят поставить ниже родовой крови. Гален поджал губы. — Я не оскорблял детей. — Нет. Вы просто решили напомнить им, что их мать чужая. Удобный способ, когда других доводов мало. — Это факт. — Факт. Я чужая душа в теле Алианы Морвель. Факт: прежняя Алиана умерла после того, как ваш род и Совет оставили ее у ворот. Факт: я родила этих детей, выкормила, защитила, сохранила. Факт: Первая колыбель признала меня матерью и первым защитником. Факт: когда Лею похитили, не старый устав нашел ее, а я, Рейнар, Селена и люди, которые перестали прятаться за печати. С каким именно фактом вы хотите спорить? Гален молчал. Берта сказала: — Видимо, с тем, где ему стыдно. Орен кашлянул: — Как представитель надзора отмечу: формулировка грубая, но юридически перспективная. Лея вдруг отпустила руку Алианы и подошла к родовой книге. — Можно я скажу? В зале стало тихо. Рейнар посмотрел на Алиану. Она кивнула дочери. Лея встала на цыпочки, чтобы видеть страницу. — Я не хочу, чтобы мама выходила замуж, если она не хочет. Гален мягче, чем раньше, сказал: — Дитя, ты не понимаешь брачных уставов. — Понимаю. Когда взрослые говорят, что женщина должна, ей потом больно. В зале никто не пошевелился. Селена, стоявшая у дальней стены, опустила голову. Илва закрыла глаза. Лея продолжила: — Если мама когда-нибудь захочет, она сама скажет. А если не хочет, нельзя покупать нас ее рукой. Мы не товар. Мирон вздохнул: — Очень чисто. Арсен встал рядом с сестрой. — Я тоже так думаю. — И я, — сказал Мирон, подходя с другой стороны. — Еще я думаю, что если род не может признать детей без брака матери, значит, он признает не детей, а сделку. Рейнар опустил голову. Алиана видела: эти слова ударили и по нему. Потому что где-то в глубине он, возможно, тоже боялся, что признание детей без брака окончательно закроет старую дверь. Но когда он поднял глаза, в них не было просьбы. — Дети сказали, — произнес он. Леди Эйра встала. — Я голосую за полное признание Арсена, Мирона и Леи Морвель как крови Моргрейвов без требования брака их матери с главой рода. Первая. Строка в книге дрогнула. Лорд Гален резко сказал: — Эйра… — Я много лет смотрела, как девочек выдавали «для защиты», а потом называли это честью рода, — перебила она. — Хватит. Вистан поднялся вторым. — Я голосую за признание без брачного требования. Гален повернулся к нему: — Ты же говорил о риске. — Риск есть. Но еще больший риск — снова сделать вид, что дети могут быть приложением к договору. Берта шепнула Алиане: — Этот старый пень начинает мне нравиться. Не сильно. Так, краешком. Орен тихо ответил: — Запишем: краешек симпатии к лорду Вистану. Исторический момент. Лорд Гален остался стоять. Двое других старших переглядывались. Алиана видела колебание. Не доброту. Расчет. Они понимали: после Карра, Палаты, Колыбели и королевского надзора стоять за старый устав опасно. И все равно не хотели отпускать. Рейнар заговорил снова: — Если род сегодня потребует Алиану как цену за детей, я сложу полномочия главы немедленно. Алиана резко посмотрела на него. В зале поднялся шум. Гален побледнел от гнева. — Ты шантажируешь собственный род? — Нет. Показываю цену вашего шантажа. — Моргрейвы не могут остаться без главы перед судом над Карром! — Тогда не вынуждайте главу выбирать между честью рода и свободой матери его детей. Слова повисли в воздухе. Матери его детей. Не жены. Не женщины. Не собственности. Алиана почувствовала, как Лея украдкой посмотрела на нее, будто проверяя, больно ли. Больно. Но уже не так, как раньше. Гален сжал кулаки. — Ты готов потерять род ради нее? Рейнар посмотрел не на Алиану. На детей. — Я уже однажды сохранил род ценой нее. Хватит. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как потрескивает огонь в чашах. Илва подняла руку. Лирана попыталась остановить, но леди Моргрейв упрямо выпрямилась в кресле. — Я тоже голосую. Гален с досадой сказал: — Ты не в состоянии. — Зато я слишком долго была в состоянии молчать. Теперь послушаете. Он замолчал. Илва держала деревянного дракона на коленях. — Я голосую за признание детей без брачного требования. И свидетельствую: старый устав о возвращении матери в брак был создан не для защиты детей, а для защиты родового контроля. Я знаю, потому что много лет сама им пользовалась. Гален прошептал: — Илва… — Нет. Не прикрывай это красивыми словами. Если род хочет защищать, пусть защищает. Если хочет владеть, пусть скажет честно и посмотрит в глаза детям. Арсен смотрел на нее внимательно. Лея тихо сказала: — Бабушка говорит правду? Мирон кивнул: — Да. Слово «бабушка» ударило по Илве сильнее любого обвинения. Она закрыла глаза, и по лицу покатилась одна слеза. Лея заметила, но ничего не сказала. Гален сел. Не потому что согласился. Потому что понял: остался почти один. Третий старший, лорд Марвен, поднялся: — Я голосую за признание без требования. Четвертая, леди Хейра: — За признание. Пятый: — За признание. Все взгляды повернулись к Галену. Он долго молчал. Потом сказал: — Я воздерживаюсь. Мирон сразу: — Потому что боитесь. Гален посмотрел на него. Мог бы рассердиться. Не стал. — Да, мальчик. Потому что боюсь. — Чисто, — сказал Мирон. И это, странным образом, стало почти примирением. Родовая книга вспыхнула. Строка о требовании брака треснула, рассыпалась золотой пылью. На странице появились новые слова: «Род Моргрейвов признает Арсена Морвель, Мирона Морвель и Лею Морвель кровью Моргрейвов без права требовать от матери брака, возвращения в род или передачи опеки». Ниже: «Мать Алиана Морвель сохраняет первое право защиты». Еще ниже: «Связь детей с родом добровольна и подлежит подтверждению ими при взрослении». Лея прочитала по слогам только свое имя, но все равно заулыбалась. — Мы теперь точно есть? Алиана присела перед ней. — Вы всегда были. — Но теперь они тоже знают? — Теперь и они тоже. Арсен подошел к книге, долго смотрел на свое имя. — Морвель, — сказал он. Рейнар ответил: — Да. — Не Моргрейв. — Не если ты сам не захочешь. — А если когда-нибудь захочу оба? — Тогда обсудим. Мирон прислушался. — Чисто. Арсен кивнул: — Тогда ладно. Для него это было много. Для Рейнара — почти все. Но он только склонил голову. — Спасибо, что сказал. В этот момент двери зала распахнулись. Все резко обернулись. На пороге стоял Оренов помощник — молодой королевский писец, запыхавшийся, бледный. — Дознаватель Вальт! Орен мгновенно стал серьезным. — Что? — Карр требует открытого слушания. Он готов дать признание. Берта прищурилась: — Вот это точно гадость. — На каких условиях? — спросила Алиана. Писец посмотрел на нее, потом на Рейнара. — Он требует присутствия Алианы Морвель, Рейнара Моргрейва и всей тройни. — Нет, — сказал Рейнар. — Нет, — сказала Алиана. Мирон тихо добавил: — Ловушка. Писец сглотнул. — Он утверждает, что знает о последней скрытой печати на крови детей. Если его не выслушают до полуночи, печать активируется сама. В зале стало холодно. Орен выругался. — Где он? — В королевской камере под Белым судом. Тройная печать цела. Но он… он смеется. Алиана поднялась. — Что за печать? Писец покачал головой. — Не сказал. Только передал: «Тройня признана пламем, но пламя еще не знает, кто зажег первую искру». Лея вцепилась в руку матери. — Мам… Мирон побледнел. — Он говорит про рождение. Арсен резко повернулся: — Про нас? Мирон кивнул, прислушиваясь к чему-то далекому. — Там ложь. И правда. Вместе. Илва закрыла глаза. — Нет. Рейнар повернулся к ней. — Мать? Леди Моргрейв выглядела хуже, чем минуту назад. — Первая искра… Я думала, это уничтожено. Алиана шагнула к ней. — Что это? Илва посмотрела на детей. — Когда Карр понял, что Алиана может выжить, он хотел оставить в детях след. Не для контроля сразу. Для последнего возврата. — Какого возврата? — Если род, Совет и Колыбель проиграют, печать должна была потянуть детей к тому, кто первым признал их кровь после рождения. Алиана нахмурилась. — Но после рождения их первой признала я. — Нет, — сказала Илва едва слышно. — В момент родов с тобой была не только Марта. В комнате стало тихо. Рейнар медленно произнес: — Кто? Илва закрыла глаза. — Хранительница Карра. Женщина из Палаты. Она должна была убедиться, что ребенок умер. Но тройня родилась живой. Марта выгнала ее, но до этого она успела поставить искру наблюдения. Алиана резко вдохнула. Память пошла рвано: боль, кровь, Марта, крики детей, чей-то чужой женский голос у двери. Она всегда думала, что это была соседка. Или бред. Или страх. — Почему Марта не сказала? — Возможно, не знала, что это было. — Где эта женщина? Илва посмотрела на Оренa. — Если Карр смеется, значит, она жива. Писец побледнел еще сильнее. — В королевской камере с ним никого нет. Орен резко сказал: — Видимо, в этом и проблема. Берта поднялась. — Так. Только давайте без детей. Карр хотел детей на слушании. Значит, детей туда нельзя. Мирон вдруг сказал: — Нет. Алиана повернулась. — Что нет? — Если мы не придем, он активирует через страх. Он хочет, чтобы мы прятались и думали про печать. Она тогда проснется. Арсен нахмурился: — Откуда знаешь? — Слышу. Далеко. Плохо. Но слышу. Лея прошептала: — Я тоже. Как будто кто-то стучит под кожей. Алиана сразу присела перед ней. — Где? Дочь коснулась груди. — Не больно. Но чужое. Рейнар опустился рядом. — У всех? Арсен неохотно кивнул. — Чуть-чуть. Мирон сжал зубы. — Как маленькая ложь внутри. Вистан шагнул вперед. — Нужно вызвать лекаря. Орен покачал головой. — Если это печать первой искры, лекарь не снимет. Ее надо назвать при свидетелях и отозвать правом того, кто действительно удержал жизнь детей. Все посмотрели на Алиану. Она медленно поднялась. — Значит, пойдем. Рейнар сразу: — Не все. — Все трое чувствуют печать. — Я не поведу их к Карру. — И я не хочу. Но если печать просыпается от страха и скрывания, мы не будем давать ей темноту. Арсен шагнул к матери. — Я пойду. — Я тоже, — сказал Мирон. Лея подняла подбородок: — И я. Но с мамой. Берта закрыла лицо рукой. — Вот же семейка упрямая. Орен сказал: — Можно устроить слушание не в камере, а через защитное зеркало. — Карр требовал присутствия, — напомнил писец. Орен мрачно улыбнулся. — Присутствие — слово растяжимое. Особенно если его растягивает королевский надзор. Рейнар посмотрел на Алиану. — Зеркальный зал Белого суда. Дети будут за защитным кругом. Карр — за печатью. Если что-то начнется, я разорву связь. — Не вы один, — сказала она. Он кивнул. — Не я один. Собирались быстро. Дети уже не были сонными. Страх сделал их слишком бодрыми. Лирана проверила каждого, но только развела руками: чужая искра действительно была, слабая, спрятанная глубоко. Как заноза в самой первой памяти тела. — Снять не могу, — сказала она. — Но могу удержать жар, если пойдет откат. Берта сунула детям по медовой лепешке. — Жуйте. Мирон возмутился: — Сейчас? — Особенно сейчас. Нельзя идти на мерзавца голодными. Арсен взял молча. Лея тоже. Рейнар надел меч. Алиана посмотрела. — В зеркальном зале оружие разрешено? — Нет. — Тогда зачем? — Чтобы сдать на входе и помнить, что сегодня главное не меч. Странный ответ. Хороший. Они ехали в Белый суд уже ночью. Столица опять не спала. После новостей о признании тройни и опечатке Брачной палаты улицы были полны шепота. Кто-то кланялся карете. Кто-то отворачивался. Кто-то показывал детям тайные знаки защиты. Лея смотрела в окно. — Они боятся? Мирон ответил: — Все боятся. — И мы? — И мы. Арсен добавил: — Но мы едем. Лея кивнула: — Значит, нормально. Алиана прижала их к себе. Белый суд оказался не белым. Ночью он был серым, почти синим, с высокими колоннами и гладкими стенами без гербов. Здесь не было родовых символов. Только знак короны и открытая ладонь — древний знак свидетельства. Зеркальный зал находился под главной башней. В центре стояло большое круглое зеркало, закрепленное в каменной раме. Напротив него — защитный круг для свидетелей. Орен лично проверил каждую линию. Потом заставил проверить Рейнара. Потом, к удивлению всех, спросил Мирона: — Звучит криво? Мирон прислушался. — Нет. Только старо. — Старое иногда терпимо. Детей поставили в круг вместе с Алианой. Рейнар встал у внешней линии. Не внутри — чтобы в случае удара принять его снаружи. Берта, Лирана, Селена, Вистан и Илва находились за вторым кругом. Илве становилось хуже, но она отказалась оставаться в замке. — Я уже слишком многое пропустила, — сказала она. Орен поднял печать. — Начинаем. Зеркало потемнело. Потом в нем появился Карр. Он сидел в камере, за решеткой из белого света. Оковы на руках, печать на горле. Выглядел изможденным, но глаза оставались живыми и ядовитыми. — Как мило, — сказал он. — Все пришли. Алиана ответила: — Не все. Только те, кого вы не смогли сломать. Он улыбнулся. — Пока. Рейнар сделал шаг, но остановился. Карр заметил. — Хорошо держитесь, лорд Моргрейв. Дети воспитывают? — Да, — сказал Рейнар. Карр усмехнулся, но взгляд дрогнул. Он не ожидал такого ответа. Орен вмешался: — Советник Карр, вы заявили о скрытой печати первой искры. Излагайте. — Бывший советник, — добавила Берта. Орен кивнул: — Верно. Бывший советник Карр. Карр посмотрел на Берту с ненавистью. — Ваша простонародная свита удивительно шумная. — Зато живая, — сказала Берта. — В отличие от вашей репутации. — К делу, — сказал Орен. Карр наклонился ближе к зеркалу. — При рождении тройни присутствовала моя хранительница. Она поставила искру первого свидетельства. Если дети будут полностью признаны Морвель и Моргрейвами без Совета, искра проснется и потребует подтвердить, кто первым увидел их силу. Алиана сказала: — Я. — Нет. Вы увидели детей. Не силу. Силу увидела хранительница. Она первой поняла, что это тройная линия Первых. А значит, часть права свидетельства принадлежит мне. Мирон зажмурился. — Криво. Не совсем ложь. Но криво. Карр улыбнулся. — Мальчик честен. Алиана коснулась груди Леи. — Что будет, если искру не снять? — Она будет тянуться к первому свидетелю. Дети начнут видеть сны, слышать приказы, чувствовать чужое право. Несильно. Сначала. — А потом? — Потом им придется признать, что Совет был с ними с первого дня. Арсен вспыхнул: — Нет! Искра у него под кожей ответила красным. Алиана схватила его руку. — Тихо. Карр довольно посмотрел на огонь. — Видите? Она уже слышит. Рейнар тихо сказал: — Как снять? — Признать мое свидетельство законным. — Нет. — Тогда найти хранительницу. Орен поднял бровь. — Где она? Карр улыбнулся. — А вот это и есть признание, за которое я готов торговаться. Селена вдруг вышла вперед. — Ее зовут Мара Вейн. Карр резко изменился в лице. Все повернулись к Селене. Она побледнела, но продолжила: — Мара Вейн. Хранительница скрытых брачных печатей. Она работала на Палату и на род Риорд. Я видела ее в детстве. Она приходила к моей матери. Карр прошипел: — Молчать. Селена посмотрела на Алиану, не на него. — У нее шрам на левой щеке и голос почти без звука. Она не умерла. После разрушения камертона ее должны были спрятать в старом доме Риордов у южных ворот. Орен уже писал. Карр дернулся в оковах. — Ложь! Мирон поднял голову. — Нет. Она говорит правду. Селена выдохнула так, будто только что сняла с себя еще одну цепь. Карр ударил руками по решетке. Белый свет вспыхнул, но удержал. — Вы не успеете. Алиана наклонилась к зеркалу. — Посмотрим. Карр улыбнулся снова. Уже иначе. — Пока вы ищете Мару, искра будет расти. Она питается страхом детей. А они боятся, госпожа Морвель. Очень боятся. Лея взяла Алиану за руку. — Да, — сказала девочка вдруг. Карр замолчал. Лея шагнула ближе к зеркалу, оставаясь в круге. — Я боюсь. Но это мой страх. Не ваш. Серебряная искра вспыхнула у нее на груди. Карр уставился на нее. Лея продолжила: — Вы хотите, чтобы я думала, будто страх делает вас главным. Но мама сказала: страх не командир. Арсен сказал. Папа сказал. Мирон сказал. Рейнар закрыл глаза на слове «папа». Карр побледнел от ярости. — Ты ничего не понимаешь, дитя. — Зато помню. Серебряное пламя вспыхнуло в зеркальном зале. Орен дернулся: — Лея… Но Алиана не остановила. Память поднялась вокруг них. Не страшная. Та самая первая ночь после родов. Но теперь яснее. Марта у кровати. Алиана полуживая, с тремя младенцами. Дверь приоткрыта. В щели стоит женщина с бледным лицом и шрамом на щеке. Мара Вейн. Она протягивает руку. На пальце — кольцо Палаты. Серебряная искра срывается с кольца и летит к люльке. Но прежняя Алиана, почти без сознания, вдруг открывает глаза. И шепчет: — Нет. Она не может подняться. Не может остановить. Но рядом с ней Алена — еще не в теле полностью, еще как свет, как дыхание между мирами. Чужая душа входит в тело в тот же миг, когда искра касается детей. Искра не успевает стать первой. Потому что Алена-Алиана тянет руку к младенцам и говорит: — Мои. Слово вспыхивает белым. Мара отшатывается. Марта бросает в нее деревянный таз и орет так, что даже видение дрожит: — Вон от детей, ведьма бумажная! Берта в настоящем восхищенно прошептала: — Какая женщина. Видение погасло. В зеркале Карр был серым. Мирон вдруг засмеялся сквозь слезы. — Не первая она. Орен быстро спросил: — Кто? Мирон посмотрел на Алиану. — Мама. Она первая увидела не силу. Нас. И сказала «мои» раньше, чем искра стала правом. Алиана не могла говорить. Лея обняла ее. Арсен прижался с другой стороны. Орен поднял печать: — Зеркальный зал фиксирует память. Печать Мары Вейн не является первым свидетельством. Первое свидетельство принадлежит Алиане Морвель, матери и признанному защитнику. Зеркало вспыхнуло белым. Карр закричал: — Нет! Искры на груди детей погасли. Сразу. Три маленькие чужие занозы вышли светом и рассыпались. Лея потрогала грудь. — Чужое ушло. Арсен выдохнул. Мирон закрыл глаза: — Тише. Орен повернулся к писцам: — Записать. Немедленно. И послать людей за Марой Вейн. Селена сказала: — Я укажу дом. Карр смотрел на Алиану через зеркало. В его взгляде уже не было уверенности. Только ненависть. — Вы все равно не удержите мир. Алиана ответила: — Я не собираюсь удерживать мир. Мне достаточно удержать детей, пока они маленькие, и научить их не становиться такими, как вы. Зеркало погасло. Слушание закончилось. Арсен вдруг крепко обнял Алиану. — Ты сказала «мои» сразу? Она провела рукой по его волосам. — Похоже, да. Мирон ткнулся ей в бок. — Чисто. Лея прошептала: — Значит, ты была первой мамой рядом? Алиана сглотнула. — Я была первой, кто назвал вас своими после рождения. — А прежняя мама? — Она позвала меня, чтобы я смогла это сказать. Лея подумала и кивнула: — Тогда обе помогли. — Да. Рейнар стоял чуть в стороне. Бледный, тихий. Алиана заметила его взгляд: он смотрел не на нее как на утраченную жену, не на прежнюю Алиану в памяти, а на женщину, которая в первую ночь сказала «мои» трем младенцам, которых он не защитил. И в его глазах было не притязание. Поклон. Не перед женой. Перед матерью его детей. Он ничего не сказал. И за это Алиана была благодарна. К утру Мару Вейн нашли. Не в доме Риордов. В подземном ходе под ним, с мешком старых печатей и ядом в кольце. Она попыталась умереть, но Орен, как он позже сухо сообщил, «испоганил ей драматический финал медицинским вмешательством». Мара дала первые показания уже к полудню. Она подтвердила: Карр заранее знал о возможности тройни. Подтвердила приказ проверить роды. Подтвердила искру первого свидетельства. И подтвердила, что Марта выгнала ее прежде, чем искра закрепилась. Когда Орен принес эту новость, Берта перекрестилась по-своему. — Надо бы этой Марте памятник поставить. С тазом. Мирон сказал: — И подпись: «Вон от детей». Даже Рейнар улыбнулся. К вечеру родовая книга Моргрейвов снова открылась. На этот раз без угрозы. Страница детей вспыхнула ровным теплым светом: «Первое свидетельство подтверждено: Алиана Морвель». «Скрытая искра отозвана». «Тройня признана полностью». Ниже появились три новых знака — не фамилии, не титулы, не цепи. Знак щита у имени Арсена. Знак открытого слова у имени Мирона. Знак закрывающейся и открывающейся двери у имени Леи. Мирон долго смотрел на свой знак. — Это что? Орен наклонился. — Похоже, твоя правда теперь имеет дверь. — Наконец-то. Лея потрогала свой знак на странице, не касаясь. — И моя память. Арсен спросил Рейнара: — А щит можно сделать не только огнем? Рейнар ответил: — Можно. Словом, выбором, иногда тем, что не бьешь в ответ. Арсен подумал. — Это трудно. — Да. — Будете учить? Рейнар замер. — Если хочешь. — Хочу. Но мама рядом. — Конечно. Алиана стояла у окна и смотрела на них. Сердце болело. Но уже не только от страха. Боль менялась. Становилась чем-то другим. Осторожным, непривычным. Не доверием полностью. Нет. До него еще далеко. Но, возможно, местом, где когда-нибудь что-то вырастет. Вечером пришло официальное известие: открытый суд над Эдвином Карром, Марой Вейн, частью Брачной палаты и соучастниками из родов назначен через три дня. До суда дети остаются под защитой материнской записи, рода Моргрейвов без права владения и королевского надзора. Берта, услышав это, заявила: — Наконец-то нормальная формулировка. Длинная, но хоть не мерзкая. Лея спросила: — Значит, мы можем спать? Алиана обняла ее. — Можем. — Все вместе? — Все вместе. Арсен серьезно сказал: — И Рейнар недалеко? Алиана посмотрела на сына. Он отвернулся. — На случай если опять что. Мирон пробормотал: — Не только поэтому. Арсен толкнул его локтем. Рейнар стоял у двери и не двигался. Алиана сказала: — В гостиной. Не в спальне. — Конечно, — ответил он. Лея зевнула: — И если память постучит? — Позовешь меня, — сказала Алиана. — И папу? Пауза. Маленькая. Острая. Рейнар не дышал. Алиана коснулась волос дочери. — Если захочешь. — Хочу. — Тогда позовешь. Так они и устроились. Дети в спальне на большой кровати. Алиана рядом с ними, пока не уснут. Берта в кресле у двери, хотя уверяла, что «просто села на минутку». Рейнар в гостиной, у погасшего камина, с мечом рядом, но не в руках. Ночью Алиана проснулась от тихого звука. Не крика. Смеха. Лея спала и улыбалась. Серебряная искра мягко светилась у нее на ресницах. — Что там? — прошептала Алиана. Дочь не проснулась. Только пробормотала: — Таз… Алиана накрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться громко. Память впервые пришла к Лее не кошмаром. А светом. Утром, когда солнце поднялось над замком Моргрейвов, Алиана вышла в гостиную и увидела, что Рейнар сидит в кресле, не спавший, но спокойный. — Все тихо? — спросила она. — Да. — Лея смеялась во сне. — Я слышал. — Из-за таза. Он моргнул. — Того самого? — Видимо. И он вдруг рассмеялся. Тихо. Недолго. Но по-настоящему. Алиана смотрела на него и думала: прежняя Алиана, наверное, знала этот смех. Алена — почти нет. И, может быть, это не так плохо. Потому что теперь она слышала его не как эхо старого брака. А как новый звук. Осторожный. Не требующий ответа. За дверью спальни проснулись дети. Арсен что-то сердито сказал Мирону. Мирон возразил, что правда не виновата, если у Арсена волосы торчат. Лея захихикала. Живые. Все трое. Признанные. Свободные настолько, насколько смогли стать в мире, который все еще учился не владеть ими. Алиана повернулась к двери. — Завтра будет суд. Рейнар встал рядом, но не близко. — Да. — Карр попытается снова. — Попытается. — Но теперь у нас есть документы, свидетели, книга, Колыбель, Палата, Мара, Селена, Орен, Берта и таз в памяти Леи. Он посмотрел на нее. — Таз может оказаться решающим. Она улыбнулась. Совсем немного. — Не исключено. Дверь распахнулась, и Лея выбежала первой. — Мам! Папа! Я вспомнила смешное! Она сама не заметила, как сказала. Алиана заметила. Рейнар заметил. Арсен заметил и сделал вид, что нет. Мирон заметил и сказал: — Чисто. И впервые это слово прозвучало не как проверка. А как благословение перед последней главой их старой беды.