Глава 8. Демьян

Вот объясните мне, как некоторым особям женского пола втолковать, что всё? Конец. Точка. Разошлись, как в море корабли. И просил по-хорошему, и орал так, что стены дрожали, и объяснял по пунктам, и даже матом пробовал — а толку ноль. Разве что на китайском ещё не говорил. Хотя стоит, наверное.

Нет, она всё равно лезет. В душу, в пространство, в буфет, в халате, который держится на ней исключительно на наглости. Я серьёзно — проститутки иногда выглядят скромнее. И всё это сопровождается её фирменным: «Демчик, привет… Есть минутка поболтать?»

Господи, да я бы с мокрой простынёй охотнее поговорил. Или с аппаратом УЗИ — там хотя бы холод предсказуемый.

Аппетит, естественно, умер в страшных мучениях. Ложка в руке хрустнула так, будто сама хотела сбежать. А Алёна… Алёна красиво прошлась по Солнцевой. «Про бордель» — это было сильно. И, кстати, вполне уместно.

Зато потом Диана полоскала мне мозг так, что позавидовал бы енот-полоскун. Всё из-за того, что я проводил Златогорову взглядом. «Что, Ярцев, на молоденьких потянуло? Или на экзотику? Что вы все нашли в этой серой мышке?» — её слова до сих пор в ушах звенят. Я ей голову чуть не свернул. И теперь моё и без того паршивое настроение стало ещё хуже.

Сидел у себя в кабинете, уставившись в бумаги, и пытался хоть как-то успокоиться. Получалось плохо. И тут, как всегда, дверь распахнулась без стука — и ввалился Артём.

— Ну что, злобный начальник, остыл уже или всё ещё кипишь? — весело спросил он и направился к кофемашине. Даже не подумал спросить разрешения.

— Тёма, ты бы хоть разрешения спросил, — буркнул я, не поднимая взгляда.

— Ярцев, не душни, — отозвался он. — Открой окно, проветрись. А лучше — мозги выгуляй. Хочешь, и тебе сделаю?

Я молча протянул кружку.

— Вот так всегда, — усмехнулся он. — Ворчишь, как пенсионер, а кофе всё равно просишь.

Пока машина жужжала, Артём повернулся ко мне через плечо:

— Слушай, а ты Диану не пробовал нормально припугнуть, чтобы отстала? Или всё ещё по привычке ей спину прикрываешь?

Я откинулся в кресле, потёр виски.

— Да ну её в задницу. Пачкаться не хочется. Хрен его знает, что у неё в башке. Изнасилует ещё по дороге в ординаторскую.

Артём прыснул:

— Ох ты ж, монашка моя. Держи.

Поставил кружку передо мной, сам устроился напротив.

— Ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе плевать, — сказал он. — Но ты уже по уши влюблён. Только сам себе в этом признаться боишься.

Я не ответил. Сделал глоток. Кофе был крепкий, обжигающий. И да, может, он прав. Может, я уже влез. Только вот вопрос — во что именно. И смогу ли вылезти, не развалившись на части.

— Ты в психоаналитики записался? — хмыкнул я, глядя поверх кружки.

— Ну да, — пожал плечами. — В перерывах между наркозами консультирую. Тебе, как другу и начальнику, даже скидку сделаю. Ты так второй день пыхтишь, как паровоз — тебя уже санитарки за километр обходят.

Он сделал глоток, прищурился:

— Кстати… Ты в курсе, что сегодня с Алёной на сутках?

Я поднял голову.

— В каком это смысле? Она же вчера только сменилась.

— Соколов попросил её за него подежурить, — спокойно объяснил Артём. — У мамы юбилей, банкет, всё дела. А она, как всегда, согласилась. Святая простота.

Я выдохнул, потёр лицо ладонями.

— Сумасшедшая. Сегодня смена, послезавтра снова. Это ж не график, а форма добровольного самоубийства.

Артём пожал плечами:

— Ну ты же знаешь: кто, если не она.

Мы замолчали. Но ненадолго. Артём вдруг прищурился:

— Слушай… мне показалось, или я Женьку недавно видел?

Я кивнул.

— Не показалось. Заезжал.

— По делу или так? — уже серьёзно спросил он.

— По делу. Попросил кое-что пробить.

— И как? — Артём подался вперёд.

Я вздохнул, потёр переносицу.

— Ответов не прибавилось. А вот вопросов — стало вдвое больше. Всё не то, чем кажется. Чем дальше копаю, тем меньше понимаю, с чего вообще начинать.

— Поделишься? Или теперь тайна за семью печатями?

Я открыл ящик, достал тонкую папку и положил перед ним. Артём развернул, пролистал.

— Не густо… — буркнул. — А вот это… Подожди. Разве можно так просто стереть сведения при первичном обращении? За это ж задницу потом крапивой надерут.

— Можно, — сказал я сухо. — При нужной лапе в органах не только обращения исчезают — целые жизни стирают. Без следа.

— Н-да… история, конечно, — протянул он. — Книгу можно писать. Но ты, я так понимаю, отступать не собираешься?

— Нет.

Я поднял глаза.

— И не важно, что там было. Хотя… узнать, кто это сделал, и оторвать ему руки, ноги и башку — очень хочется.

Артём расхохотался:

— Наш человек! Ладно, Дёма, действуй. Влюблённый хирург, купи ванильки для атмосферы.

— Я тебе сейчас язык вырву.

Он засмеялся ещё громче, встал и махнул рукой:

— Всё, мачо. Я пошёл. А ты сиди и разрабатывай план по завоеванию сердца королевы хирургии.

— Шут гороховый, — буркнул я ему вслед. Но уголки губ всё-таки дрогнули.

После того как за Артёмом закрылась дверь, я остался сидеть в тишине. Кофе на столе остыл, лампы били в глаза резким светом, и от этого становилось только хуже. Попробовал устроить себе мозговой штурм — ну, как в книжках, где героя вдруг накрывает вдохновение, и он делает гениальный ход.

Ха. Смешно.

Все варианты, что приходили в голову, выглядели жалко. Цветочки? Банально. Шоколадки? Приторно. Прогулка в парке? Да не смешите мои костюмы. Написать что-нибудь? Отлично, прямо вижу себя с восемью классами гимназии и томиком Бродского в рюкзаке. Серьёзно? Нет. Всё это было либо избито, либо тошнотворно сентиментально.

Значит — в топку. Оставим до ночи. Когда стихнет весь этот бедлам, когда можно будет хотя бы подумать спокойно, без очередного «пациент в приёмной с распухшей ногой и уверенностью, что это саркома века».

Хотя тогда я ещё не знал, что сама жизнь подбросит мне шанс. Редкий. Непрошенный. Почти положенный прямо в руки.

Оставшийся день пронёсся со скоростью болида «Формулы-1» — только не по трассе, а по ухабам. Выписать. Перевести. Поднять. Уронить. Снова поднять.

Кто работает в неотложке — тот в цирке не смеётся. Потому что цирк у нас здесь каждый день. С элементами драмы, абсурда и полной импровизации. Вот кто-то умудрился пожаловаться, что ужин был холодный. Ну, конечно. Я же не заведующий, я же шеф-повар! Завтра, наверное, подам рябчиков с трюфелями и шампанское на капельницу. Поддержим уровень сервиса.

К полуночи всё начало стихать. Палаты дышали в одном ритме, медсёстры носились по коридорам уже без паники, с привычной хандрой ночного дежурства.

Я прошёлся по отделению.

В пятой мужской разогнал стадо раздолбаев, которые решили, что ночь — самое время для карточного турнира. Карты, как выяснилось, хранили за бинтами. Ну да, конечно. В следующий раз ещё шахматы под капельницей поставите?

Ординаторов, наоборот, пришлось поднимать из коматоза. Ещё чуть-чуть — и начали бы храпеть в голос.

— Встаём, граждане! — хлопнул я ладонью по двери. — Вы не на курорте. А если на курорте — я могу включить анимацию. С дефибриллятором.

На посту приёмного сидела Оля. Склонясь над журналом, методично выводила строки — с таким видом, будто переписывала «Войну и мир». Та же скорость, то же вдохновение, тот же уровень смысла. Я подошёл, опёрся локтями о стойку:

— Ну что у нас? Кто? Где? С кем? Почему никто не орёт?

Она подняла глаза, пожала плечами:

— Тихо пока. Минут двадцать назад привезли девушку, после попытки суицида. Алёна её взяла.

Я на секунду замер.

— Таблетки? — уточнил я, будто от этого хоть что-то зависело.

Оля покачала головой:

— Нет. Вены вскрыла. Не глубоко, видимо, не собиралась по-настоящему.

Классика. Для внимания, не для смерти. Но это не делает боль меньше. Ни ей, ни тем, кто потом её зашивает.

— В какой смотровой? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Оля кивнула в сторону коридора:

— В третьей.

Я дошёл до третьей смотровой и уже почти взялся за ручку, когда замер.

За дверью был голос. Женский. Молодой. Надломленный.

— Я всё равно не буду жить! — голос за дверью сорвался на крик, дрогнул, захлебнулся рыданиями. — С этим нельзя жить! Кажется, что все всё знают… только пальцем не показывают. Он ведь даже не арестован! Сказал, что я сама этого хотела… А я его даже не знала! Просто шла домой… а он подкрался сзади, затащил в кусты… и…

Дальше слова оборвались, и в паузе слышно было только всхлипы.

И тогда заговорила Алёна. Голос её был тихий, ровный, удивительно собранный — без дрожи, без фальшивой жалости.

— С этим можно жить. Первое время будет ад. Я не спорю. Ты будешь просыпаться ночью от собственного крика. Бояться шагов за спиной. Вздрагивать от любого прикосновения. Но потом станет легче. Убив себя, ты не отомстишь ему. Ты только подаришь ему победу.

— Вам легко говорить! — выкрикнула девочка, в голосе слышалась злость, бессилие, отчаяние. — Вы же не знаете, что это такое! Вы через это не проходили!

Пауза. Долгая, вязкая. Я почти поверил, что Алёна промолчит. Но её голос прозвучал снова — тихий, уверенный, с силой, от которой кровь стыла в жилах.

— Ошибаешься. Я знаю. Я проходила. И не один день, и не одну ночь. Только у меня тогда не было никакой помощи. Никаких врачей, никаких слов «держись». Я вытаскивала себя сама. Первое время был кошмар: стоишь под душем и трёшь кожу до боли, а всё равно кажется, что грязь въелась навсегда. От каждого взгляда хочется исчезнуть. Думаешь, что не выдержишь. Но проходит. Проходит, если жить.

В смотровой воцарилась тишина. Девочка тихо всхлипнула, и в её голосе впервые прозвучало что-то иное — не злость, не отчаяние, а робкая надежда.

— Я… не смогу…

— Сможешь, — сказала Алёна так, что в этом не осталось ни тени сомнения. — Потому что я смогла. А значит, и ты сможешь. У тебя есть родители. Есть родные. Они будут рядом. Ты не одна.

Раздался долгий, сдавленный всхлип, и потом — еле слышное:

— Спасибо вам…

А я стоял за дверью, будто парализованный.

И в тот миг всё встало на свои места. Щёлкнуло, сложилось, срослось в единую картину, которую я так долго не мог собрать. Та ночь. Та больница. Вычеркнутые записи. Пустота в её деле.

Это было изнасилование.

Меня обдало холодом и жаром одновременно. В груди будто что-то рвануло. Внутри — злость, чёрная, глухая, вязкая. На того ублюдка, который сделал это. На систему, которая прикрыла его. На себя — что не узнал раньше.

Я — хирург. Я привык чинить то, что сломано. Но как зашить такие раны? Как вытянуть человека из ада, если он каждый день живёт с этим внутри?

Ярость душила. Хотелось выломать эту дверь и поклясться, что найду его. Найду и разорву. Руками, скальпелем — чем угодно. Чтобы он понял, что значит боль.

Но я только стоял. Молчал. Слушал её голос.

Господи, Алёна…

Она вышла из смотровой и почти врезалась в меня. Её глаза были покрасневшие, уставшие, но холодные. Я понял сразу: отпустить её сейчас — значит потерять навсегда.

— Пойдём в мой кабинет, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нужно поговорить.

Она кивнула, не споря. Шла за мной медленно, тихо, так что я слышал только её шаги.

Я открыл дверь, пропустил её вперёд.

— Садись на диван.

Она опустилась на край, будто боялась занять слишком много места. Я же развернул стул спинкой вперёд и сел, сжимая ладонями дерево так, что побелели костяшки. Несколько секунд мы молчали, и тиканье часов резало тишину.

Наконец она заговорила:

— Вы всё слышали?

— Да, — ответил я глухо. — Слышал. Кто это сделал? Почему ты не обратилась в полицию?

Она отвела взгляд.

— Неважно, кто. Прошлое не изменить. Это уже случилось.

— А в полицию не пошла потому, что запугали? — перебил я, чувствуя, как срывается голос. — Поэтому молчала?

Её глаза метнулись ко мне — холодные, колючие.

— Зачем вам это? Зачем вы копаете то, что давно забыто?

И тогда язык опередил мозг. Слова вырвались сами, раньше чем я успел их обдумать:

— Потому что я люблю тебя, глупышка. С того самого дня, как ты пришла сюда.

Тишина повисла густая, давящая, как свинец. Она застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами, а я понял, что от этих слов дороги назад уже нет.

Я успел только подумать: среагировать нужно быстрее, чем она решит сбежать…