Глава 16. Чувства

Лиза

Это самый красивый сон в моей жизни. В нем целое поле цветов, дико приятный запах и яркое солнце, которое слепит, заставляя щуриться. Если бы кто-то сказал мне, что в мире есть такое красивое место, я бы обязательно хотела туда попасть, потому что красиво настолько, что…

— Ай! Какого хрена?

Просыпаюсь от обжигающей боли в ягодице, уже понимая, что готова закатить скандал. Савельев, конечно, доброе утро! Кто же ещё может разбудить шлепком по заднице?

— Доброе утро, — улыбается придурок, стоя надо мной в одних трусах и с зубной щеткой в руках.

— Оно было бы добрее, если бы ты дал досмотреть сон!

— Тебе снился секс со мной?

— Нет, это был хороший сон, я же не проснулась в слезах, — закатываю глаза и натягиваю одеяло почти до подбородка. Длинный опять раздражает, он как будто делает это специально, когда замечает, что наши отношения становятся почти дружескими, чтобы мы не зашли слишком далеко. — Семь утра, Тём, воскресенье, какого черта вообще?!

— Я тебе обещал вчера, что мы идём на пробежку? Мы идём.

Артем раскрывает руки, точно он сказал что-то гениальное, и опять улыбается, уже Колосова напоминает улыбочкой своей извечной. У хоккеистов это заразное, да? Надеюсь, передается воздушно-капельным, а не… Не важно.

С того дня, как этот длинный ребенок передо мной извинился, прошло около трёх недель. Все три недели мы усердно занимались спортом, в смысле в спортзале, а вечерами катались кушать, чтобы, как говорил Савельев, «выросли мышцы». Я ему, конечно, не верю, что это так работает, но от еды не отказываюсь, я же не дура последняя.

Вчера мы ходили на день рождения к Колосову, и Артём меня приятно удивил, когда отказался от алкоголя, потому что решил вести здоровый образ жизни. Я сдуру ляпнула, что для полного здорового образа он должен начать бегать по утрам, а он… А он стоит надо мной в семь утра в воскресенье! Ну что за наглость?

Со дня рождения мы уехали вместе, потому что… Ну потому что играть в бутылочку, когда толпа людей собирается, вообще-то запрещено. Мне выпал поцелуй с каким-то парнем из их команды, с которым я была знакома от силы пару часов, мы поцеловались, а Савельев меня потом как маленького ребенка за шкирку утащил, приговаривая, что для моего рта есть гораздо лучшее применение.

Применение это, к слову, он нашел.

Потому что, оказывается, у нас с ним секс по дружбе. Предупредить он меня, естественно, об этом забыл. И, как выяснилось только вчера, такие привилегии не должны распространяться на других людей. Если секс, то только друг с другом. Не то чтобы я собиралась спать с другими направо и налево… Но то, что Савельев признался мне, что я у него единственная, пусть и таким способом, приятно. Я не собственница, да и права не имею, но знать, что после меня он поедет к какой-нибудь Кате и будет на ухо ей шептать то же, что и мне… Нет уж. Пусть одной мне шепчет, раз уж начал, а к Кате поедет, как закончит со мной насовсем.

— Савельев, ради всего святого, какая пробежка? — укрываюсь с головой, надеясь, что это не просто одеяло, а как минимум, мантия-невидимка. Я не готова бегать в семь утра, да я вообще бегать не готова! Если это не скидки в магазине косметики, туда хоть со скоростью гепарда.

— Утренняя, бодрящая, — он откровенно ржет надо мной, стягивая одеяло. Конечно, сил удержать его у меня не хватает, а под ним… Ничегошеньки. — Да блядь. Гаврилова!

Тёма зависает у кровати в руках с одеялом и смотрит на меня уже голодным взглядом, как будто мы не уснули всего четыре часа назад. Как он вообще умудрился так рано проснуться и быть бодрым, я не знаю, но есть ощущение, что утренняя пробежка грозится сорваться из-за другого утреннего спорта. Савельеву много не надо, чтобы завестись, а у меня ноги до сих пор болят от этой дылды, я не хочу снова. По крайней мере, так скоро.

Хватаю одеяло из рук этого зверя, который готов на меня накинуться, заворачиваюсь, как в мантию, и бегу в ванную, едва успев закрыть дверь перед самым носом Артема.

— Пробежка так пробежка, жди десять минут!

Хохочу и спешу принять душ, старательно игнорируя просьбы Тёмы открыть дверь. Не открою. Его как-то уж очень много в моей жизни стало, нужно уменьшить дозировку. Даже мама уже в курсе, что я ночую у того самого вампира (как будто она хоть раз верила в версию с Лиской, ну-ну). Просто она думает, что мы встречаемся, а я не отрицаю, потому что травмировать психику мамы тем, что её дочь просто трахается с парнем без каких-либо отношений, я не хочу. Слишком её люблю.

Тёма, очевидно, забывает о пробежке, пока я выхожу из душа все в том же одеяле, потому что все вещи оставила в комнате, а голышом перед ним слишком опасно.

Иду на цыпочках, надеясь, что эта швабра меня не услышит, но все надежды разлетаются прахом, когда сзади меня хватают в кольцо рук и снова тянут на кровать, придавливая тяжёлым телом.

— Ты опять меня испытываешь, Гаврилова, — хрипит на ухо Тёма, а я удивляюсь, откуда в нём столько энергии, блин! На дне рождения Колосова мы все вымотались, потом он полночи мне спать не давал, и утром уже бодрый… Во всех местах. Издевательство. Я старая больная женщина, мне нужно больше отдыхать, а не активничать столько.

— Савельев, ты что, робот? Секс-машина? Сколько можно трахаться, а?

Я, видимо, говорю настолько уставшим и жалобным голосом, что Тёма тут же с меня слезает и укладывается рядом, заглядывая в глаза с беспокойством.

— Тебе надоело?

О боже, он серьезно?

— Мне не надоело, я просто очень устала и дико хочу спать. А ещё у меня там всё болит, если честно, потому что ты…

— Я понял, — перебивает и кивает, тут же успокаиваясь. Понял он. Интересно, что понял? — Давай спать тогда.

И я бы возмутилась, что он поднял меня в такую рань в воскресенье, что я уже сходила в душ и взбодрилась, и вообще могла бы найти ещё миллион поводов для возмущений, но… Но когда он укладывается сзади и целует меня в затылок, у меня пропадает какое-либо желание ссориться. Я засыпаю быстро, едва успевая подумать, что такие тесные контакты нам с Савельевым пора ограничить.

* * *

Мы слишком много времени проводим вместе. Я чувствую, что перебор. Не то чтобы это было слишком уж плохо… Просто немного странно. Мы вроде просто дружим, а сексом дружбу не испортить, но это ведь не повод находиться вместе двадцать четыре часа в сутки.

Решаю не дожидаться вечера и прошу Савельева отвезти меня домой после обеда, когда мы наконец-то отрываем себя от кровати второй раз за день.

В зал договорились сходить завтра, а ещё лучше во вторник, потому что завтра у нас совместная физра первой парой, а в последнее время препод вообще нас не жалеет, давая такие задания, что потом дрожат коленки. А до такого меня только Савельев доводил. Ну и вот. Препод.

Пока мы обедаем заказанной едой, потому что я с готовкой все ещё на Вы и по отчеству, пока снова принимаем душ, благо по очереди, пока собираемся, на улице уже смеркается, и все мои желания попасть домой до обеда стремительно тают.

Мама мне сожрёт весь мозг своими шуточками и намеками, точно знаю. Надо ей показать Артёма, пусть он мне подыграет и она над ним шутит, а то я одна уже не вывожу.

Садимся в машину, Тёма включает свой плейлист, потому что совсем недавно мы выяснили, что вкусы в музыке у нас схожи, и теперь с чистой совестью слушаем то его, то мою музыку, чтобы не ехать в тишине, и я замираю, когда ощущаю руку Савельева на своей коленке.

Что на него нашло?

Обычно он не трогает меня, когда мы едем, это Колосовы тискаются постоянно как ненормальные, а на Артёма это не очень похоже. За рулём он обычно удивительно сосредоточен, но я бы соврала, если бы сказала, что его рука не ощущается очень приятно.

Расслабляюсь от касаний и подпеваю одну из любимых песен, распластавшись на удобном сиденье. Хорошо быть маленькой, везде много места.

— Сейчас кое-что тебе покажу, — говорит Артём, и я хмурюсь. Мы всё-таки едем не домой? Куда он меня везёт? Что покажет?

Не успеваю подумать, а рука Савельева уже движется по бедру вверх, но из-за теплых штанов я практически её не ощущаю, хотя от одного взгляда на эти чертовы пальцы меня бросает в жар, а по спине бегут предательские мурашки. Он ведёт себя абсолютно спокойно, держит руль и смотрит на дорогу, как будто не его ладонь стремительно пробирается мне под пуховик, даже умудряется что-то мычать в такт песни, как будто подпевая.

Руки Савельева критически близко, и жар от ладони уже пробирается сквозь толщу одежды. Мне горячо, до невозможности горячо снова ощущать его. Дышать нечем, хочется открыть окна и вдохнуть свежего морозного воздуха, который сейчас необходим мне как никогда.

— Савельев, — шепчу хрипло, не в силах собраться из лужи в цельного человека, — мы не будем трахаться в машине, на мне слишком много одежды, прекрати.

— Не-а, — он ухмыляется, точно дьявол, и быстро ныряет пальцами под резинку штанов. — Не бойся, кончишь, даже не раздеваясь.

— А ты? — на выдохе и с тихим стоном, потому что его пальцы уже с силой давят на клитор сквозь тонкую ткань белья.

— Так и быть, подрочу в душе, вспоминая твои стоны. Обещай стонать послаще, чтобы мне понравилось.

Обещать не приходится. Он творит своими пальцами снова что-то невообразимое, все ещё не прекращая невозмутимо вести машину. Стоны непроизвольно срываются с губ, и удержать их внутри у меня не получается. Расстёгиваю пуховик и чуть стягиваю его с плеч, потому что невыносимо жарко, и закатываю глаза, когда Тёма проводит пальцами по клитору несколько раз, посылая по телу разряды тока.

Мне почти больно от наслаждения, но так сладко, что хочется кричать. Это какое-то сумасшествие, то, что мы творим в машине посреди города, но если быть сумасшедшими так круто, то я не готова лечиться, я хочу каждый день сходить с ума.

* * *

на следующий день Артём

После того, как решил заняться собой, даже вставать по утрам стало проще. Вроде понедельник, к первой паре, а я бодрячком уже стою у универа за пятнадцать минут до начала занятий. Февраль в этом году не холодный, уже март на носу, на улице вполне комфортно, если ты не Гаврилова. Та наверняка до июля будет ходить как капуста, потому что мёрзнет. Её на острова закинуть надо, где нет зимы, точно змея, не переносящая холод.

Сигареты не достаю, сам себе обещал не курить, хотя все ещё грешу вечерами на балконе, не могу резко бросить. Но сейчас терплю.

На душе как-то гадко, сам не знаю, какого черта. Хотя… знаю. Лизка говорит, что надо к тренеру идти, потому что времени прошло достаточно, и я вроде нормально себя веду, но… Ссу как лох последний, но не могу. Вылетел с позором, гордости не хватает идти обратно и просить вернуться. Обычно за мной все бегали, такой я ценный был, а тут корону задели, и я сразу на попятную.

Так тоже Гаврилова говорит, но в целом я с ней согласен. Мне стрёмно. Если выпрет ещё раз, я уже не возьму себя в руки. Пошлю хоккей нахер и в жизни больше не притронусь к конькам и клюшке. Я до противного принципиальный, если мне надо, точно знаю, что уже не вернусь и это будет последний шанс. Поэтому и оттягиваю.

Вижу, как во двор универа заходит Тоха, замечает меня и немного тушуется. Мы дерьмово ладим после всех его стычек с Гавриловой, точнее, не ладим никак. Он ходит мимо, я не обращаю внимания, всё. Столько лет дружбы псу под хвост.

— Здорова, — кивает головой и даже подходит пожать руку. Удивительно. Давно он такого не делал. Хотя обычно я с Колосом и мелкими тут торчу, а сегодня они где-то задерживаются, может, в этом дело? Не подходил из-за них? — Сава, когда вернёшься, а?

Бля, ещё один?

— Не знаю, — жму плечами и напрягаю спину. Вопросы про хоккей меня все ещё выводят из себя. — Надо к тренеру сходить, может есть местечко. Нет, значит нет, унижаться не буду.

— Я не про хоккей, — Тоха хмыкает и закуривает сигарету. Отворачиваюсь, чтобы не соблазниться на запах. Я кремень, я держусь. — Я про всего тебя. Где нормальный Сава? Бабник и душа компании. Что за милый мальчик на его место пришел? Где тусовки, где миллионы разбитых сердец, Сава?

Бесит. Может, треснуть ему ещё раз?

— Коваль, ты перепутал что-то? Какой милый мальчик? — поворачиваюсь к старому другу, надеясь, что шутит, но он не шутит. Серьезно говорит, хмурится.

— Да ты давно себя видел? Таскаешься за своей Гавриловой, как щенок. Приворожила ведьма? Втрескался, да? А как же «я не для отношений, мне гулять хочется»? Всё? Нагулялся? Когда свадьба?

— Нахер иди, — желание врезать растет в геометрической прогрессии, и жалость о том, что мы перестали общаться, мигом уходит. — Я отчитываться перед тобой не собираюсь. Если бы не проёб перед тренером, за щенка бы тебе сейчас врезал пару раз. Только ты же будешь ныть как телка, расскажешь в команде, что злой Сава тебя обижал. Ты же так всегда делал, да? Вёл себя, как баба. И сейчас продолжаешь.

— Не обидно, — Коваль пожимает плечами и прячет руки в карманах, а я реально не понимаю, что ему от меня надо. Пришел сказать это, чтобы что? Задеть меня? Так не вышло. От тусовок и левых баб я ради себя отказался и своей карьеры, а то, что с коротышкой общаюсь, так вообще не его дело. Или… Бля.

— Коваль, ты реально думаешь, что после всего, что ты сделал, Гаврилова с тобой будет?

Догадка всплывает неожиданно, но, судя по лицу Антона, я попадаю в яблочко. Придурок. На что он надеялся после всего дерьма, что натворил мелкой?

— Не тебе решать за неё, — кривится и бросает сигарету, а я на пару секунд залипаю, как окурок шипит в остатках снега, — скажи, вместе вы или нет? А дальше я сам решу, что делать.

Противная змея в черепушке тихим шепотом просит сказать, что мы встречаемся. Чтобы Коваль отвалил от Лизы, чтобы даже не думал подходить и касаться её своими противными лапами. Эгоистично присвоить себе, чтобы знать, что никто её не тронет.

Но здравый смысл орёт на ухо, что Гаврилова хоть и мелкая, но девочка взрослая, и сама вправе решать, хочет она быть с Антоном или нет. Если захочет, вряд ли мы с ней ещё хоть когда-нибудь даже поздороваемся, но лишать её права выбора я не могу. Мы дружим и трахаемся, пока оба одинокие. Она может прекратить все в любой момент так же, как и я.

Поэтому, скрепя сердце и сжав кулаки, качаю головой.

— Нет, мы не встречаемся.

Мерзкая улыбка Антона не сулит ничего хорошего, и я уже жалею, что не соврал. Сказал бы, что встречаемся, что свадьба послезавтра и планируем троих детей, и дело с концом. Лиза, конечно, яйца бы мне потом за это открутила, но…

— Докажи, — прилетает от Коваля. Я почти готов забить на карьеру и отмудохать его.

— А не пойти бы тебе в жопу, Ковалёв? — рычу и психую. За всю жизнь не мог подумать, что мой друг на самом деле такое дерьмо. Хорошо, что наши пути разошлись. Теперь точно никогда жалеть не буду.

— Просто поцелуй первую, кто сейчас войдёт во двор, — Тоха пожимает плечами, — хоть старого себя вспомнишь, раз на самом деле не встречаетесь. Или ты все? На пенсию?

Он выводит специально, каждой клеточкой чувствую, но изо всех сил стараюсь не реагировать. Вырабатываю силу воли ради самого себя. Не пошлю я в жопу отказ от вредных привычек и усиленные тренировки ради одной драки с тем, кому это как раз и нужно. Нет. Ни за что.

Докажи, говорит. Идиот. Я похож на того, кто будет кому-то что-то доказывать?

Хмыкаю, качаю головой, и набираю полную грудь воздуха, чтобы послать Антона таким благим матом, которого он в жизни ещё не слышал, но…

… вижу Гаврилову. Идёт, смешная, мелкая, в кучу одежды закутанная, в валенках своих, или что она носит, чтобы не падать, фиг её пойми.

— Хер с тобой. Докажу, — говорю быстро, замечая мелочь на подходе. Антон стоит спиной, не видит, кто там первый идет.

Показательно цокаю, делая вид, что недоволен, что это она, но в душе радуюсь, что первой перед нами появилась именно Гаврилова. Коваль поворачивается, глядя на то, куда смотрю я, и начинает злиться. Драться кинется?

— Ты сам затеял, Коваль, — хлопаю его по плечу и делаю пару шагов навстречу коротышке.

* * *

Лиза

Сладкая парочка сегодня не в духе. Они приехали за мной чуть позже обычного, хотя я уже сто раз сказала, что не нужно за мной заезжать. Но Колосов говорит, что ему несложно, а отказываться я, конечно, не буду, тем более, пока на дворе зима.

Зима, кстати, медленно, но верно отчаливает, и я не могу не радоваться такому счастью. На носу март, а там уже и до апреля рукой подать, можно будет не бояться сломать себе что-то на каждом шагу и носить красивую одежду, а не ту, в чем я похожа на бабу, которую раньше на Масленицу сжигали. Даже щеки такие же красные.

Колосовы (я принципиально буду называть их одной фамилией) всю дорогу едут молча. В салоне витает такое напряжение, что, когда мы подъезжаем, я выбегаю из машины так быстро, словно она реально может взорваться.

И вот иду, блондинчики остались внутри, возможно, им снова нужно что-то выяснить, спрошу потом у Алисы, и вижу компанию, которую не хотела бы видеть. Потому что Савельев, стоящий рядом с Антоном, это мой самый нелюбимый Савельев. Но не курит. Это радует.

Антон поворачивается ко мне, вижу, что снова злится, а Савельев странно улыбается и идёт ко мне навстречу. Напрягаюсь, не зная, чего ожидать, но улыбка Артема даёт веру в то, что все не так уж и страшно.

— Сейчас ты просто молчишь и не задаёшь лишних вопросов, поняла? — говорит Артем, подходя ближе, и я не успеваю даже кивнуть, как наклоняется ко мне и целует.

Что…

Сгибается в половину, чтобы достать до моих губ. По-настоящему. Не перед сексом во время прелюдии, а просто целует у входа в универ, обхватив голову своими ручищами. Я не понимаю, что происходит, но меня все настолько устраивает, что я неосознанно задираю голову и тянусь на носочках, чтобы быть ещё ближе к Артему, прижимаюсь теснее.

Знакомое тепло внизу живота, которое всегда искрит рядом с Тёмой, вспыхивает в пламя, языки которого доходят до сердца, разжигая костер и там.

А вот это уже очень плохой знак. Очень плохой.

Я чувствую, как сердце ускоряет ритм, а кончики пальцев покалывает от удовольствия. Кошкой готова мурчать на его груди, только бы он никогда не отпускал и не переставал целовать так сладко, что колени подкашиваются.

В миг в голову стреляет мысль, что сердечко колет не без причины, а наслаждение растекается по телу не просто так. Я кайфую не от поцелуя. Я кайфую от того, кто именно целует меня.

И дурацкая мысль о том, что других поцелуев мне больше не нужно, в секунду отпечатывается на подкорке яркими красивыми буквами.

Я попала…

— Все в порядке? — чуть отталкиваю Савельева, потому что уже слишком приятно, так и до инфаркта недалеко. Смотрю на него и понимаю, что всё. Это конечная. Глаза горят, а сердце выпрыгивает к Артёму, как будто мечтая поселиться в его груди.

Мне не нужны были десятки сумасшедших ночей с ним и самых жарких поцелуев. Мне хватило заботы, чтобы поверить в него, и простого нежного поцелуя у универа, чтобы влюбиться.

И это самый ужасный поступок, который я могла совершить за свои двадцать лет.