35

Полина

После ванной дольше обычного засиживаемся с Егоркой в гостиной перед телевизором. Специально выбираю его любимые мультики, чтобы он был увлечен и не просил отца ему читать. Миша, конечно же, с нами сидит. Втроем на одном диване — так запросил наш сынок.

Делаю вид, что не замечаю взглядов, которые Тихомиров то и дело на меня бросает. Полумрак должен защищать, но он почему-то лишь обостряет напряжение.

— Смешной… Сильный… Крутой… — комментирует периодически персонажей Егорка. — Не-по-бе-ди-мый! — последнее старательно и выразительно по слогам выговаривает. Я учила когда-то, после переезда в Москву забыла. А сын смотрит на Мишу и добавляет: — Мой папа! — пальчиком на отца указывает.

Потом и вовсе забирается к Тихомирову на руки. Тот, конечно же, его сразу же обнимает.

Я утыкаюсь в телефон. Как раз Мира строчит сообщения. Снова наседает на меня с выставкой.

Полина Аравина: Я не успею уже. Отстань, пожалуйста.

Мирослава Тихомирова: Успеешь. Не отмазывайся. Вот, что ты сейчас делаешь?

Полина Аравина: Собираюсь спать.

Мирослава Тихомирова: Одна?

Полина Аравина: Сладких снов, дорогая!

Мирослава Тихомирова: Уф… И тебе сладких! Мише тоже передай!

Полина Аравина: Не буду я ему передавать. Сама пиши.

Мирослава Тихомирова: Типа вы не рядом сейчас?

Полина Аравина: Мы рядом, только потому что Егор еще не лег.

Мирослава Тихомирова: Ну да, конечно…

Следом за этим сообщением Мира отправляет эротическую гифку — точно кадр из порно. Вздрагиваю и резко отворачиваю телефон от скачущего рядом Егора. Шумно выдыхаю и быстро набираю ответ.

Полина Аравина: Ты сумасшедшая? Со мной ребенок!

Мирослава Тихомирова: Сорри. Прячь экран, когда я тебе пишу.

И все?

Мирослава Тихомирова: Я переживаю за тебя, Полин. Давай уже как-то выплывай. Начни с чертового рисунка!

— Мама, смотри, смотри, — выкрикивает Егорка, заметив, что я все реже сосредотачиваюсь на экране.

— Я смотрю, малыш. Очень интересно!

Взгляд, которым меня награждает Тихомиров, следовало бы запечатлеть на фотографии и лечить выказанным им презрением манию величия у самых безнадежных психопатов.

Втягивая голову в плечи, наклоняюсь обратно к телефону.

Полина Аравина: Не могу больше переписываться с тобой. Егор требует внимания.

Мирослава Тихомирова: Егор? Или, может быть, Миша?

Резко ахаю, когда на весь экран высвечивается новая порно-гифка. И что самое худшее, в этот раз мне кажется, что ее увидел Тихомиров. Мне и без того стыдно, так он еще добивает ядреной смесью своих эмоций. Расщепить все невозможно. Точно чувствую, что Миша презирает меня еще сильнее и не против убить. Конечно, на этот раз натуральным образом.

Полина Аравина: Ты ненормальная! Серьезно, мне пора.

Мирослава Тихомирова: Ладно. Завтра поговорим нормально. Сладких, принцесса!

Полина Аравина: Сладких!

Как только я откладываю телефон на тумбочку, напряжение усиливается. Возможно, потому что теперь мне не на что отвлекаться. Фокусируюсь и вязну в густом вареве своих и Мишиных эмоций. Вместе мы составляем взрывоопасную формулу. В какой-то момент даже дышать тяжело становится. И это я еще не смотрю на Тихомирова. Только боковым зрением держу подобие контроля. Хоть умом и понимаю, что Миша не собирается ко мне прикасаться.

Замечаю, что Егорчик выдыхается и притихает. Но когда я говорю:

— Сынок, пойдем спать?

Малыш, естественно, отказывается.

— Нет! Еще чуть-чуть!

Последнее у него всегда так забавно получается — цуть-цуть. Не могу не улыбнуться. Не настаиваю, потому что время отбоя вроде как еще не подошло.

— Пятнадцать минут, малыш, — предупреждаю по привычке.

Люблю точность. Даже если сын еще не понимает, сколько это, он получает представление, что есть какой-то рубеж, который я контролирую. И по истечении этого времени, как правило, не капризничает.

Но сегодня все же вырубается быстрее. Уже через восемь минут слышу его сопение. Поворачиваясь, вижу, как Миша прижимает его к груди и поднимается, чтобы отнести в детскую. Выключаю телевизор и иду следом. Игнорируя присутствие Тихомирова, наклоняюсь, подтыкаю одеяло повыше и целую в лобик. Выпрямляясь, сразу же иду в свою спальню.

Внутри, конечно же, потряхивает. Да и снаружи — заметно.

Прикрывая дверь, разбираю постель. Выпрямляюсь и напряженно замираю, когда входит Миша. Не удивляюсь, нет. Просто не знаю, чего именно от него ожидать. Пытаюсь по взгляду понять. И… Скажем так, если бы мы являлись настоящими соперниками и стояли на ринге, я бы уже перемахивала через канаты и бежала. Валит медленно, но неотвратимо.

Я успеваю пылкие речовки манифеста своей независимости приготовить. Но упрямо жду, чтобы Тихомиров начал этот сложный разговор.

— Не надо мне назло делать глупости, — высекает серьезно и без лишних эмоций.

Это совсем не то, на что я рассчитывала.

А что ты ждала, Полина? Чтобы Непобедимый ворвался в спальню с криком «Моя!» и начал, грозно порыкивая, срывать с себя и с тебя одежду?

Нет, конечно… Но не так ведь холодно!

— Что ты имеешь в виду, Миша? — стараюсь звучать так же спокойно, как и он.

Руки на груди скрещиваю. Пытаюсь защититься. Но по правде, Тихомиров не предпринимает никаких усилий, чтобы приблизиться. Сохраняет адекватную дистанцию, как и положено в мире взрослых и сильных людей.

— Только то, что сказал, Полина, — отвечает тем же выверенно ровным тоном. — Если ты нашла этого пацана, добиваясь от меня какой-либо реакции, остановись.

Иными словами: ему плевать?

— А ты не допускаешь мысли, что этот пацан мне просто нравится? — мой голос срывается. Выдает больше эмоций, чем я планировала. Но… В целом мне терять нечего. — Ты думаешь, я такая идиотка, чтобы спать с ним, лишь бы сделать тебе больно?

Да, осмеливаюсь перефразировать его слова. Выставить на кон свои собственные домыслы. Именно то, что чувствую.

— А ты с ним спала?

Хоть вопрос и неприемлемо наглый, интонации не меняются. Однако меня в определенном смысле радует то, что слово «боль» Тихомиров не отрицает. В то, что неосознанно пропустил, не верю.

В груди вспыхивает какая-то надежда. Вместе с ней появляется жгучее и ноющее тепло.

— Нет, Миша, — говорю твердо. Давлю на каждый звук. И с неоправданной мстительностью добавляю: — Пока еще нет.

Зачем? Жду какой-то реакции?

Взрыва, не меньше.

— Не води его к сыну, — вот, что Тихомиров выдает вместо того вала, что я ожидаю.

— Я не водила… Не собиралась, — оправдываюсь, как та самая идиотка. Ненавижу себя, но заткнуться не могу. — Алик просто подвез меня, а вы с Егором были на улице и… В общем, так совпало. Непреднамеренно.

— Постарайся, чтобы больше не совпадало.

— А ты? — выпаливаю резковато. — Ты не будешь знакомить сына со своей любовницей?

Господи, зачем я это спрашиваю?

Тихомиров мрачно сводит брови и пронизывает меня очередным убийственным взглядом.

— В данный момент у меня никого постоянного нет, — заверяет так же холодно. — Если я правильно понял, и тебя волнует именно это…

Договорить ему не даю.

— Конечно же, меня не это волнует! — отрицаю слишком горячо. — Я лишь беспокоюсь о сыне.

Миша в ответ сдержанно кивает. Сжимая челюсти, жестко вдыхает и, наконец, говорит:

— Я тебя услышал. Надеюсь, и ты меня тоже.

— Конечно!

Еще какое-то время прожигает меня взглядом. Только им и выказывает эмоции. В остальном — нерушимая скала. Знаю, что могла бы при желании достучаться… Взорвать его… Но отчего-то не решаюсь. Кажется, то, что он сейчас сдерживает, страшнее всего предыдущего.

Думаю об этом… Полновесно осознаю… И задыхаюсь.

Неужели задело сильнее, чем то, что не сказала о беременности? Неужели все-таки ревнует? Неужели все еще любит?

Грудь такой хлесткой и горячей волной окатывает, с трудом выдерживаю, чтобы не содрогнуться.

Почему же Миша молчит?! Сколько можно?!

— Спокойной ночи, Полина.

Разворачивается и покидает мою спальню, прежде чем я способна с ним попрощаться.

Разве мы поговорили? Разве это разговор? Разве выяснили все, что болит?

Как же я устала от этой неопределенности, сомнений, перманентного напряжения!

На самом деле чувствую себя изможденной. Однако понимаю, что не усну. Вспоминаю слова Миры и вдруг решаю попробовать. Все принадлежности в наличии. Перевезла от родителей перед началом учебы. Только не думала, что придется так быстро воспользоваться. Практических заданий ведь еще не было.

Надеюсь, что рисование, как когда-то давно, поможет выплеснуть все те эмоции, которые нет права выказывать в реальности. Никаких идей изначально у меня не возникает. Я просто берусь за карандаш, чтобы сделать быстрый набросок, который впоследствии смогу заполнить красками, и с некоторым удивлением наблюдаю за тем, как из-под грифеля появляется три человеческих фигуры — мужчина, женщина и ребенок. Изумляет меня эта картинка, потому как раньше я ничего подобного не рвалась рисовать. Я в принципе не люблю изображать людей. Это прерогатива мамы. Она по портретам мастер. Я же… Никогда даже Мишу не бралась рисовать. Зачем? Есть ведь фотографии. А сейчас что? Ни на одном фотоснимке нет нас вместе. Втроем. И не должно быть. Но… Остановиться не могу.