Глава 6

Лейла

Ками нет. Ее забрал Никита. Я слышу эти слова, но не могу их принять. Не могу сообразить, что делать дальше. В голове гул. Сердце стучит не в груди, а где-то в горле. Гульнара Руслановна всё ещё что-то говорит, но я её не слышу. Слова проваливаются в воздух, как в вату.

— Простите. Все нормально? Я не понимаю… — беспокоится молоденькая воспитательница. Видно, она тоже впервые столкнулась с такой ситуацией. Но эмпатия — это не то, на что я сейчас способна.

Мотаю головой. Руки не слушаются. Пальцы мелко дрожат. Всё внутри будто покрыто инеем — ледяным, колким. Хочется сесть, ноги не держат. Но нельзя. Надо же что-то делать!

Пячусь вниз по ступенькам. У выхода все-таки сажусь на скамейку. Вытаскиваю телефон. Захожу в настройки блокировки. Нахожу номер Никиты и из черного списка его вытаскиваю. Ощущается это так, словно я открыла клетку зверя. Хотя какой он зверь, господи? Так, мелкий шакаленок.

Звоню ему. Гудки следуют один за другим.

— Алло, — отвечает спокойно. Почти тепло. Словно у нас не было ссор, не было драк, словно это не я сбежала от него при первой возможности. Словно, блядь, мы расстались друзьями.

— Где Камила? — спрашиваю, стараясь не сорваться.

— Со мной. Всё хорошо. Не волнуйся.

— Почему ты забрал её без моего ведома?!

— Я могу спросить у тебя о том же.

Зажмуриваюсь. Тру глаза свободной рукой, забыв о том, что у меня накрашены ресницы.

Окей. Наверное, в его картине мира это справедливое замечание.

— Ты меня избил, Никита… А я тебя предупреждала, что если это случится снова…

— Хватит мне угрожать! — Ник начинает злиться. Учитывая, что с ним моя дочь, это не то, что мне нужно. Поэтому я спешу исправиться:

— Это не угрозы.

— А что же?

— Я пытаюсь тебе объяснить, почему поступила так, а не иначе.

— Ясно.

— Куда мне подъехать, чтобы забрать Ками?

— Я и сам ее привезу. Завтра.

— Завтра? — вновь напрягаюсь я.

— А что такого? Ты не переживай. Мы у матери. Она поела, сейчас играет. Дедушка с бабушкой по ней тоже скучали, знаешь ли.

Я делаю медленный вдох, понимая, что спорить с ним сейчас абсолютно бессмысленно. Он ведь все равно сделает по-своему, лишь бы мне назло! Да и сил с ним ругаться нет. Внутри пусто, словно все огнем выжжено.

— Хорошо. Держи меня в курсе. И не пропадай.

— Конечно, — слышу в ответ.

Отбиваю вызов. Трясёт меня, словно в лихорадке, хотя на улице стоит такая удушающая жара, что влага оседает на коже. Заставляю себя подняться и отправиться домой.

«Пришли мне ее фото», — строчу, не глядя под ноги. Пальцы не попадают в клавиши. Я истерично стираю исправленные т9 слова. Пишу новые, натыкаясь порой на прохожих и выслушивая брошенные мне вдогонку ругательства. Пофиг. У меня на лице маска, а внутри такое месиво, что подобные мелочи совершенно меня не трогают.

Чтобы прислать фото сидящей на коленях у свекрови дочери, Никите требуется два, мать его, часа! Это тоже специально. К бабке ходить не надо.

В попытке приблизить завтрашний день, пораньше ложусь спать. Но это абсолютно бесперспективная затея. На эмоциях сон не идет ко мне ни в какую.

Наутро я прихожу в офис раньше всех. Сижу, делаю вид, что занимаюсь делами, а сама в одну точку смотрю. Жду. Не звонка. Хотя бы сообщения. Жду, как давно ничего не ждала. Но телефон молчит.

Геннадий Иванович велит подойти. Я встаю как во сне. Коленки подкашиваются. Документы валятся из рук. Вася бросает на меня тревожный взгляд. Вадик роняет степлер, я вздрагиваю. Пытаюсь себя убедить, что зря так себя накрутила, но выходит, если честно, хреново. Голова кружится. Кажется, зря я не поела…

Вася подскакивает ко мне:

— Ты в порядке?

— Да, да… Просто голова разболелась.

— Иди умойся. Серьёзно. Я Гене скажу.

Кивнув, выхожу из кабинета и беру курс к туалету. Здесь они у нас гендерно-нейтральные. Столько копий об это сломано, а ведь в большинстве организаций так всегда и было. Открываю кран. Плещу в лицо водой. На дворе жара — вода не слишком-то и холодная. Но на секунду действительно становится легче.

Именно этот момент Никита выбирает, чтобы, наконец, объявиться. Я машинально прикладываю телефон к уху. Вода стекает с руки прямо в рукав.

— Привет. Где встречаемся?

— Да погоди ты. Я звоню, чтобы сказать, что отдам Ками через пару дней. Она соскучилась. Ты же не против?

— Против, Никита! И впредь буду благодарна, если такие моменты ты будешь со мной согласовывать.

— Зачем ты раздуваешь скандал на ровном месте?

— Верни мне дочь. Сейчас же! — теряю терпение я.

— Ты её увидишь. Не веди себя как истеричка.

— Истеричка?! — мой голос действительно истерично взвивается. Я делаю над собой нечеловеческое усилие, чтобы обрести над ним хоть какой-то контроль. — Я не истеричка. Я мать…

— А я отец! И что?

Голос Никиты звучит насмешливо. Уничижительно. Я слишком хорошо помню эти интонации.

— Просто отдай мне мою дочь!

— И не подумаю. Мы не виделись месяц по твоей вине. Так что считай — я наверстываю.

— Вы не виделись месяц, потому что дочь тебе не нужна!

— Зачем бы я ее забирал? — притворно удивляется Никита.

— Чтобы сделать мне больно, — шепчу я, сжимая до боли трубку. — Чтобы ударить хоть так, если не можешь физически.

— Не выдумывай. Мы просто наверстываем, — фыркает Ник с таким пренебрежением, словно я и впрямь та еще фантазерка, и обрывает вызов. Меня немного ведет. Прикрыв глаза, я машинально делаю шаг назад и вдруг упираюсь… упираюсь… в живую стену.

От мысли, что у моего разговора с мужем были свидетели, бросает в холодный пот.

От свидетеля просто потрясающе пахнет… Он стоит рядом, не шевелясь, будто давая мне право самой решить — хочу ли я обернуться. А я ведь уже знаю, кто там за спиной. Ошибки тут быть не может.

Собрав в кулак все свои силы, поворачиваюсь лицом к Адаму Байсарову. Он смотрит на меня сверху вниз. Молча. Долго. Сведя в одну линию темные густые брови.

— Всё в порядке? — интересуется он негромко. Я киваю в ответ. Горло сдавлено.

— Твоему ребенку что-нибудь угрожает?

— Нет. Он все же ее отец. Просто выводит меня на эмоции.

Адам отступает на шаг, словно давая пространство, но взгляда не отводит.

— Сегодня можешь уйти пораньше. Считай, твой рабочий день подошел к концу.

От чужого участия в моей жизни, пусть даже такого несуразного, свербит в носу.

— Адам Вахидович, — начинаю я, — всё в порядке.

— Ага. Я вижу, — произносит он с легкой иронией. Я отвожу взгляд. Кажется, наш разговор окончен. Но он не торопится уходить. А мне, хоть и хочется со стыда провалиться под землю, все же не по себе оставаться одной.

— Извините, — зачем-то шепчу я.

— Езжай домой, Лейла. Работник из тебя никакой.

Он прав. Но что важнее, у меня совершенно нет сил с ним спорить. Я киваю и, задержав дыхание, чтобы не дать шанса его аромату проникнуть в мои легкие снова, просачиваюсь мимо.

Побросав в сумку вещи, иду к Новикову, чтобы предупредить того об уходе. Но шеф, оказывается, уже в курсе моих проблем.

— Помощь нужна? — хмурит брови. От благодарности у меня перехватывает дыхание. И приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем мне удается прохрипеть:

— Пока нет. Думаю, я сама справлюсь.

Меня то знобит, то бросает в пот. Я ежусь, выходя из конторы, хотя столбик термометра уверенно перевалил за тридцатку. Пульсации в ушах аккомпанируют грохот порта и стук моих каблуков о тротуарную плитку. Я перехожу дорогу почти на автомате. В голове пустота, в которой гулко звучит голос бывшего: «Не выдумывай». Словно я и правда себе что-то придумала. Словно и не было синяков, боли, унижения. Всё это я, оказывается, придумала…

Шаг, ещё шаг. Кружится голова, ноги кажутся ватными. В какой-то момент я вдруг отчетливо слышу резкий сигнал. Вздрагиваю и замираю на месте, словно вкопанная.

— С ума сошла, что ли? Ты смотришь, куда идёшь?!

Поднимаю голову. Передо мной автомобиль, стекло окна опущено, и за рулём Байсаров младший. Его взгляд пронизывает насквозь, цепкий, строгий, но и обеспокоенный одновременно с этим.

— Простите, я не заметила, — вяло огрызаюсь я, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Садись, отвезу.

Это не предложение. Он даже не спрашивает, куда. Просто смотрит, и я молча сажусь на переднее сиденье его роскошной машины. Истерика берет верх, когда я понимаю, что моего шефа не пощадила любовь к низким тачкам в дорогущем обвесе. Кто бы мог подумать, а? Закусываю губу, чтобы не рассмеяться.

В салоне тихо, спокойно и прохладно. Я смотрю перед собой, не находя сил даже пошевелиться. В голове всё смешалось — тревога за дочь, злость на Никиту и странное чувство неловкости от того, кого я умудрилась втянуть в свою личную драму.

— Он всегда так ведёт себя? — негромко спрашивает Адам, не отрывая взгляда от дороги.

— Почти всегда, — отвечаю тихо.

— Почему раньше не ушла?

— Потому что дура, — не щажу себя.

Понимаю, что для кого-то такой разговор мог бы показаться странным. Но в нашей культуре несколько своеобразное отношение к женщине. Покровительственное или отеческое — называйте это как хотите. Те же вопросы Адам Байсаров мог бы задать своей сестренке. Или дочери, будь он старше. А то, что я ему не дочь и не сестра — ничего не меняет. Мы все одна большая-пребольшая семья…

— Тебе есть кому помочь?

Я молчу. Потому что не представляю даже, какого ответа он ждет. Не знаю, что вообще можно сказать на это. Наверное, если все сложится плохо… Например, если Никита попытается отнять у меня дочь, я попрошу вмешаться отца. На колени упаду. Пообещаю ему что угодно, и он поможет. А пока все не настолько критично — нет. У меня даже мысли не было, чтобы его побеспокоить.

— Он тебя бил?

Я резко отрываю взгляд от окна и, сощурившись, гляжу на Адама. Он не смотрит на меня, только чуть сильнее сжимает руль. Линия его профиля чёткая, жёсткая, напряжённая.

— Я что, на исповеди? — выпускаю колючки, не желая его чертовой жалости. Неужели он не понимает, насколько это — унизительное дерьмо?!

Машина резко останавливается на светофоре. Адам поворачивается и смотрит на меня. Недолго, всего пару секунд. Но его взгляд такой… острый, тяжёлый, проникающий в самую суть. И в нём не жалость. Что-то другое. То, чему я не могу подобрать названия.

— Много говоришь не по делу.

— Правда? Ты из тех, кто считает это достаточным поводом, чтобы заткнуть женщину кулаком?

— Дура, — цедит Байсаров.

— Дай выйти! — бешусь я. Да, я веду себя нелогично. Но у меня нервы на пределе. И пусть вины Адама в этом нет, мне…

— Лучше продиктуй адрес, — не дав мне додумать мысль, велит Байсаров. Я медленно выдыхаю, теряя запал, и называю адрес. Молчим остаток пути. Но в этот раз тишина уже не давит. Она даже кажется немного успокаивающей, хотя я все еще на взводе.

Когда машина останавливается у дома свекров, я не сразу решаюсь выйти. Смотрю на свои лежащие на коленях руки, собираясь с силами.

— Спасибо, — наконец, произношу я, поднимая глаза. — И простите, что подкинула вам проблем.

— Рано благодаришь. Я подожду вашего возвращения.

И от этих простых слов держать себя в руках становится практически невозможно. Но я собираю последние силы и быстро выскакиваю из машины, чтобы он не успел заметить предательски подступивших к моим глазам слез.

Я готовлюсь к долгой осаде, возможно, даже к тому, что мне придется перелазить через забор, но, к большому моему удивлению, дверь открывается практически сразу же. Встречает меня свекровь и…

— Ками! — боясь напугать дочь, я, тем не менее, падаю на колени и крепко-крепко ее обнимаю. — Как я скучала! Поедем домой?

— Ага.

Поверх головки дочери гляжу на свекровь. Пусть только попытается меня остановить — я ей все глаза выцарапаю! Но она, похоже, не собирается делать ничего такого. С чего бы вдруг? В то, что она проявила вдруг благородство, я не ни на грамм не верю.

— Скорее собирайтесь. Пока Ник не вернулся. Он так просто тебе Ками не отдаст.

— А вы чего отдаете…. Так просто? — хмыкаю я.

— Нам не нужны проблемы с твоим отцом, Лейла. Достаточно, что он заставил Ника на тебе жениться. Теперь-то ты понимаешь, насколько идиотской была эта затея?

— Да. Точно… Идиотской, — усмехаюсь я. — Спасибо, Светлана Сергеевна. Попытайтесь и Никиту вразумить, хорошо? Мне действительно не хочется подключать к нашему разводу папу, но если ваш сын продолжит в том же духе — я именно так и сделаю.