Эпилог

Варвара

Я цеплялась за руку Влада:

— Нет… — Но окровавленные пальцы выскальзывали. Крикнула: — Не-ет!

Тело прострелило болью, и я свернулась клубочком.

— Тихо… Тихо, малыш. Больше никто тебя не обидит. И маму тоже…

Возможно, это была ложь, но мне хотелось верить в это. Справившись со спазмом, я медленно сползла с матраса. Ноги дрожали и казались ватными, я едва ощущала собственное тело. Стараясь не смотреть на бездыханные тела своего мучителя и бывшего, склонилась над мужем.

— Влад…

Осеклась, ведь это его не настоящее имя. Как же его?.. Мотнула головой: плевать, как его на самом деле зовут! Для меня это человек, который прорвался через железную стену, чтобы спасти меня.

Нас!

А сейчас он умирал, и я не знала, что делать. Трогала дрожащими пальцами его грудь, не веря, что с такими ранениями он ещё и дрался. Коснулась закрытых глаз и прошептала:

— Ты не можешь вот так умереть… Пожалуйста, посмотри на меня. Вла-а-ад!

В дверях мелькнула тень, и я испуганно сжалась при виде пистолета в руке незнакомца, но тот произнёс:

— Не бойтесь. Меня послал ваш брат.

Он убрал оружие, скинул с себя пиджак и, заботливо закутав меня, поднял на руки.

— Нет… — Я попыталась вырваться, но была слишком слаба. Перед глазами то и дело темнело, по щекам катились обжигающие слёзы. К горлу подкатывалась тошнота. — Мой муж… Помогите ему. Спасите же!

— Мне приказано спасти вас, — на ходу буркнул незнакомец. — Не дёргайтесь. Подумайте о ребёнке.

— Но…

— Его вытащат, — пообещал мужчина. — Лютый здесь… Ваш брат, я хотел сказать. Серого не бросят.

Я едва слышала, что он говорил — шум в ушах нарастал. В коридоре к нам присоединились ещё двое. Не опуская оружие, они беспокойно оглядывались, прикрывая. Кажется, я потеряла сознание, а когда очнулась, меня покачнуло. Я посмотрела на одеяло, которым меня закрыли, перевела взгляд на окно машины, за которым мелькали деревья, и снова опустила налившиеся свинцом веки. Шепнула:

— Влад…

Очнулась уже в больнице. Вокруг суетились медсёстры, и едва не гарцевал высокий седой врач. А всё потому, что рядом с кушеткой стоял Алексей Береговой. Я схватила его за руку:

— Что с Владом? Где он? Он… жив?!

— Варя, — мужчина наклонился и обжёг меня взволнованным взглядом. — Как ты?

— Где мой муж? — едва выговорила я.

— Да жив Серый, жив, — как-то нехорошо скривился он. — Здесь он, недалеко. В этой же больнице. Доктора его, можно сказать, с того света вытащили…

— Могу я его увидеть?

— Кого? — прищурился Алексей. — Человека, который по приказу Чеха похитил тебя, принудил к сожительству и обрюхатил?..

Он осёкся и, отвернувшись, бросил:

— Прости. Думай о себе и ребёнке.

И ушёл.

«Жив, — я облегчённо откинулась на спину и закрыла глаза. — Он жив! Слава Богу!»

Дни тянулись мучительно медленно, мне не позволяли подниматься с постели, говорили про угрозу преждевременных родов, и что сейчас это очень опасно — для меня и ребёнка. Только из-за малыша я не настаивала, хотя сердце болело за Влада. Стоило закрыть глаза, я видела его окровавленным. Разбитые губы шевелились…

«Я не заслужил… тебя».

У меня душа разрывалась на части. Умом я понимала, что Береговой прав. Всё, что было между мной и Владом — ложь. Мы даже не женаты, ведь Владислав Жарких — выдуманная личность. Как и сказал Алексей, этот человек меня похитил… И всё остальное.

Но сердце ныло и болело.

Я снова и снова расспрашивала врача и сестёр о мужчине из реанимации, но в ответ слышала лишь то, что мне нельзя волноваться и нужно думать о себе. Я злилась — побыли бы на моём месте! И подозревала, что Алексей запугал медперсонал, и те боятся даже заикнуться о Владе.

Проходили дни, а моя тревога только росла. Береговой приходил часто, но ненадолго. Оберегал меня так, что казалось, едва не пылинки сдувал. У входа в мою палату круглосуточно дежурили два амбала, и не впускали никого, перед этим тщательно не проверив. Однажды приходила женщина из полиции, но через пять минут ворвался взбешённый Алексей, а она успела задать лишь пару вопросов…

Так я узнала, что идёт следствие, и в деле Чеха замешаны очень влиятельные люди и большие деньги. Женщина намекнула, что многие потеряют должности, а некоторые и свободу. Чех отправится в тюрьму с большой свитой.

Мне не хотелось ни слышать об этом монстре, ни думать о нём. Я была рада, что всё закончилось. И теперь Владу не придётся выполнять прихоти этого чудовища. Единственное, что было интересно…

Почему?

Должна быть веская причина, по которой Влад сделал со мной это.

Этот вопрос я и собиралась задать лже-мужу.

Лишь через месяц мне чудом удалось уговорить нянечку, которая ежедневно убиралась в палате. Бабулька шёпотом пообещала всё узнать и, если тот человек в сознании, передать записку. Она спрятала бумажку и ушла. Прошёл час… Перевалило за полдень. Подкрался вечер, и я уже места себе не находила. То на одном боку лежала, то на другом, а ребёнок пинался всё сильнее, будто тоже переживал.

Когда дверь тихонько приоткрылась, я едва не подскочила, желая поскорее выслушать новости, но на пороге стоял Тёма. За месяцы, которые он провёл в реабилитационном центре, мальчик вытянулся и даже немного поправился. Так изменился! Лишь взгляд был таким же, слишком серьёзным для ребёнка.

— Сынок, — пролепетала я и потянулась к нему. — Ты здесь…

Он молча кинулся ко мне, и я, обняв Тёму, испуганно шепнула:

— Тебе же нельзя бегать!

— Теперь можно, — возразил Алексей, который вошёл следом за ребёнком. Рядом с ним была Ангелина. Она держала мужа под руку и приветливо улыбалась мне. — С небольшими ограничениями. Как тебе мой сюрприз, сестрёнка?

Это слово царапнуло меня, прозвучало так странно… Но не фальшиво. Казалось, что этот человек искренне считал меня своей семьёй.

— А… Влад? — вырвалось в ответ.

Алексей тут же помрачнел, как туча.

— Ты о себе и ребенке думай.

Его жена осуждающе покачала головой.

— Лёш, так нельзя. Он отец ребёнка.

— Ты слышала врача? Ей вредно волноваться! — сурово отрезал Береговой. — Моей сестре столько пришлось пережить из-за… этого…

Он оборвал себя и, заложив руки за спину, отошёл к окну. Ангелина подошла и обняла нас с Тёмной. Мы втроём немного поболтали, а потом Алексей утянул жену к выходу.

— Варе нужно хорошо высыпаться. О Тёмке не беспокойся, сестрёнка. Пока ты тут, он поживёт с нами.

— У дяди Лёши весело, — тут же доложил сын и помахал мне на прощание.

Он действительно выглядел счастливым. В груди кольнуло при мысли о биологическом отце этого мальчика, но я помотала головой. Береговой прав. Нужно думать о хорошем. Ради малыша…

В приоткрытую дверь просочилась нянечка.

— Ой, забыла тряпку! — громко запричитала она и, сунув мне в руку сложенную бумажку, быстро покинула палату.

Я же дождалась, пока дверь закроется, и нетерпеливо развернула записку…

Два листа, исписанных мелким почерком вывернули мне сердце. Слёзы полились по щекам, дыхание сбилось. Каждая строчка прожигала меня, навеки оставаясь в памяти.

Влад не просил прощения.

Это была исповедь.

Ночью у меня отошли воды.

Бешеный

Сначала была темнота, пустота и тишина. Затем издали стали проникать гудящие звуки. Ритмичная вибрация. Или пульсация.

Слабые голоса.

Скрипы.

Шаги.

В темени было просто и легко. Ничего не болело и не давило. Я словно увяз в густом тумане, что обволакивал и прятал мои шрамы.

Казалось, что я тут даже счастлив.

Но было нечто такое… необъяснимое… нужное. К чему тянулась мое эстетство. Это не свет, нет, это что-то весомое и тяжелое. То, от чего болит душа, то, отчего воет сердце.

Сердце… билось.

Наверное, мое сердце.

Оно ритмично и натужно стучало в висках, приподнимало грудь, причиняя боль, будто выплескивало из меня последнюю кровь.

Долгое время я не мог открыть глаз. Тяжесть накрыла веки и, как голодный зверь, держала меня в плену сновидений.

В одном из них я видел Варю. В нежно-персиковом сарафане с округлым животиком. Она стояла на краю пристани и, опустив голову, поглаживала малыша.

Моя девочка улыбалась.

И я улыбался.

Хотя улыбка причиняла немыслимую боль. Эта боль втаскивала меня назад, в забвение и туман.

Глаза я открыл на седьмой день после случившегося. Врачи долго пытали меня, проверяли показатели, говорить я не мог, лишь моргал и почему-то плакал. Дикий Волчара заливался слезами, потому что ему никто так и не сказал, жива ли его пара.

Варя… Моя жена.

Когда я в конец ослаб от экзекуций, капельниц и тестов, комиссия ушла, и я надолго остался один на один со своими темными мыслями.

Я лежал тихой амебой, смаргивал слезы, что обжигали старые шрамы, и не понимал, почему жив. Боже, за что ты меня вернул с того света?

Чтобы дальше мучить?

Прибегали медсестрички, технички, кто-то еще.

Прошло еще время. Сколько — не представляю. Все смешалось в сплошную кашу. Солнце за окном, в которое я пялился часами, неумолимо медленно бродило по небу, сначала вверх, вдоль, снова вниз. Никто из прошлой жизни ко мне не пришел. Да у меня никого и нет. Я понимал, что Варя не станет иметь со мной дело, но я хотел знать, что она в порядке, что жива… что жив мой ребенок.

Когда я смог говорить, я все-таки поймал за руку медсестру, что делала мне по часам капельницы, и умоляюще выдавил:

— Моя жена жива? Жарких Варвара… Пожалуйста.

— Я узнаю, — девушка осторожно отошла от меня и, выбежав в коридор, прибилась к высокому парню снаружи. Так испугалась моей рожи, что даже дверь не закрыла. Я услышал, как она порывисто говорит: — Просит Варвару…

— Понял.

Каблучки застучали, а низкий голос охранника, видимо, приставленного ко мне, чтобы не сбежал, отчитался в трубку:

— Он пришел в себя.

Чуть позже ко мне пришла старушечка техничка, принесла мне записку без подписи.

Я развернул клочок бумаги и похолодел всем телом.

«Почему?»

И все. Ни подписи. Ни имени. Ни-че-го.

Женщина уже хотела уйти, но я остановил.

— Найдете мне ручку и пару листов бумаги?

Через час, когда у меня уже отнялась рука, чтобы выводить одно и тоже, я все-таки сложил помятые клочки и попросил техничку отнести ответ. Она мягко заулыбалась, подмигнула мне и скрылась за дверями.

Я знаю, что это не поможет, но так хотелось помечтать.

«Не могу без тебя жить»…

Единственное, что я смог написать. Бесконечно много-много раз. Люблю, обожаю, ценю, помню и прочую ваниль я оставил между строк. Надеюсь, что Варя услышит.

Не простит, но хотя бы поймет, что мной двигало последнее время.

На следующее утро после процедур мне позволили встать и самому сходить в уборную.

Душ пока не разрешили, но обещали, что через пару дней уже можно будет, а пока посоветовали делать меньше резких движений и не мочить швы.

Швов было много. Если бы я не видел себя в отражении зеркала, живого, хоть и сильно похудевшего, я бы сказал, что человек с таким количеством отверстий в груди — точно труп и призраком бродит среди белых стен больницы.

Когда выполз из уборной, наконец оценил, что лежу не в тюремной, задрипанной каморке, как несколько лет назад, когда раны от грязи и антисанитарии только сильнее гноились, а в довольно приличной больнице. У меня одноместная комната с теликом, столом для обедов и даже небольшим диванчиком в углу.

За какие заслуги?

Кто постарался?

Лешка?

Неосознанно скрипнул зубами и с трудом повернул голову, когда открылась дверь.

Береговой и Звонарёв. Позади них топтался невысокий лысоватый мужичок.

Лютый мазнул по моему лицу холодным взглядом и, обратившись к Стасу, сказал, что позже зайдет.

Опираясь на трость, что мне принесла техничка, добрая бабулечка, что послужила на короткий миг моим посыльным, я с трудом дошел до кровати, но так и остался стоять. Пусть уже приговаривают, мне пофиг. Даже если расстрел или пожизненное. Поднакопилось у меня грехов.

Варя так и не ответила на мою исповедь. Ни вчера, ни сегодня. Я понимал, что это значит — конец.

— Добрый день, — слишком официально начал Звонарёв. Руку мне не протянул, демонстративно раскрыл пластиковую черную папку и, присев на диван, закинул ногу на ногу. Я мог поклясться, что в его глазах переливаются смех и восторг. Будто ему в голову пришла гениальная идея. — Я теперь ваш адвокат, Владислав, а это, — он повернул тяжелый подбородок к низенькому мужчине, — следователь — Левицкий Антон Сергеевич.

Тот как раз опускался на стул и пристально осматривал мое изуродованное лицо.

Я усмехнулся явно поставленной комедии.

Хотел поправить Стаса, что меня зовут иначе, но не стал, лишь заинтересованно наклонил голову. Что они еще скажут?

— Благодарим вас за помощь следствию в поимке опасного преступника, Чехова Валентина, — он откашлялся. — Вы теперь под государственной защитой.

Я все-таки сел. Стас заулыбался шире, с интересом изучая мою реакцию.

— У нас есть несколько вопросов, — доставая телефон, промямлил следователь. — Мы понимаем, что вы только недавно пришли в себя после тяжелой операции, но постараемся быстро.

Я кивнул.

Вопросы были довольно прямыми, конкретными и не касались моей старой личности. Лишь закапывали Валентина Чехова глубоко и надолго в тюрьму. Хотелось в это верить, потому что эта тварь настолько живучая и вертлявая, что и сейчас может легко спрыгнуть. Под конец диалога я уже едва говорил, голос совсем сел, и следователь быстро свернул диалог и откланялся.

— Я все, — Стас выглянул в коридор и поманил рукой кого-то снаружи.

Меня окинуло льдистым сквозняком, сковало спину и слабо дернуло в груди.

Когда Лешка зашел внутрь, Звонарёв придержал его за плечо и что-то тихо сказал на ухо, а после ушел и тихо прикрыл дверь.

Леша подступил к изножью кровати и, долго хмурясь, молчал.

— Не стоило, — я просипел первым. — Мне не привыкать гнить в тюрьме, — и отвернулся, чтобы не смотреть в его черные глаза. Там была лишь очевидная ненависть.

— Одно скажи, — низко гаркнул он. — Это… — бросил на кровать стопку фотографий, — правда?

Я подхватил верхний снимок. Мы с Милой в тот вечер, когда я пришел попрощаться, но так и не смог ничего сказать. Лишь напоследок крепко обнял ее.

А это фото, вытащил снизу стопки за краешек, — сладкое прошлое. Здесь мы с Милой после шикарного секса нежились в постели.

— Правда? — зашипел Лютый.

— Что именно? — не понял я претензии. — Ты думаешь, что это было, когда вы поженились?

Не в силах больше говорить, я просто расхохотался. Да, звучало, как будто утка крякает, но меня разрывало от глупости. Хотя я, наверное, тоже бы поверил. У ревности глаза не просто велики — они навыкате.

Откашлявшись, схватился за грудь — там покалывало от тряски и смеха. Я отдышался, Лешка не перебивал.

— Береговой, супер-мега-бизнесмен, несгибаемый спортсмен, тот, кто никому не верит, всегда проверяет факты и людей, до сих пор слепо доверяет подложным фактам?

— Было? — он раскраснелся. — Отвечай…

— А какая сейчас разница? — я пожал плечами и ласково провел по светлому изображению мертвой любимой. Мила здесь совсем молодая, волосы слегка отдают золотом — она тогда оттеночным бальзамом пользовалась. Это было задолго до отношений с Лютым.

Я протянул Леше рядом две фотографии, стык в стык, чтобы локоны соприкоснулись, и в его глазах прочиталось узнавание.

— Дошло, наконец.

— Но ты ведь приходил тогда…

— Да, чтобы попрощаться. Я хотел уехать, чтобы вам не мешать и себя не мучить.

— Пиздец, а я все эти годы лелеял ненависть к пустоте, — Лютый на мгновение стал прежним, доверчивым, открытым другом, но я не обманывался. Мне хватило его дружбы с лихвой.

— Ничего. Переживешь.

Мы надолго замолчали. Я сжал-разжал пальцы. Обручальное кольцо сняли перед операцией. Наверное, оно теперь и не нужно.

Сердце тоскливо сжалось, я поднял голову и вгляделся в опечаленное лицо Берегового.

— Где Варя? Что с ней? — на этот раз сил хватило добавить хрипотцы и густоты в голос.

Леша долго пилил меня взглядом, а после рухнул на диван и тяжело выдохнул в ладони.

— Не думаю, что вам стоит сейчас встречаться, — говоря это, он возвращал себе облик непроходимого ублюдка. Твердого в своих решениях.

Я потянул край губ в сторону, имитируя улыбку. Больно как, словно мои шрамы ожили, углубились.

— Она моя жена.

— Нет, — отрезал.

— Да. Она — Жарких Варвара, и я ее муж — Владислав Жарких.

Лешка снова встал. Заходил по палате, заметался, будто в его голове поднялась не буря мыслей, а торнадо.

— Пусть она решает, что с тобой делать, — выдохнул он наконец, когда на ковре осталась борозда от хождений. — Но пока нельзя к ней.

— Почему? — я напрягся, вцепился в трость.

Лешке вдруг позвонили. Он быстро ответил и, метнув в меня горячий взгляд, бросился к двери.

Я за ним и услышал улетающие за угол фразы:

— Варе плохо стало. Говорят, что с вечера не может никак родить, нужно решать, делать ли кесарево…

Я прижался к стене. С трудом выдохнул боль, что рвалась из груди, и попер по коридору. Кто-то окликнул, я отмахнулся. Пытались меня остановить, я отпихнулся.

Где родильное, я знал. В приемной, увидев меня, попытались не пустить, но я и их отодвинул и грузно пошел по коридору. Медсестрички бегали, врачи что-то орали, а я пер дальше. На голос.

Высокий, отчаянный…

Дверь в родзал была приоткрыта. Здесь пахло медикаментами и кровью. Медсестричка подлетела ко мне и, не обратив внимания на мое сопротивление, попросила минутку подождать, после нацепила на мои плечи белый халат и повела меня дальше.

— Вы Жарких? — вдруг спросила она. — Сегодня у нас одна рожает.

Я опустил веки. Силы покидали меня, сердце будто перестало биться, замедлилось, сжалось пружиной.

— У вас девочка, — ласково проговорила она и протолкнула меня в светлое помещение. Я на миг ослеп, а после лишился крепости в ногах.

Сердце усиленно застучало снова.

Варя, измученная и потная, лежала на передвижной кровати и, счастливо улыбаясь, кормила грудью светловолосую малышку.

Мои колени подогнулись.

Я смог дойти до нее, но у кровати уже не удержался. Опустился рядом и, ловя заплаканный синий взгляд, прижался губами к ручке дочери. Маленькие пальчики крепко ухватились и не отпускали.

— Не отпускай… — прошептал я, опуская лоб на Варино плечо. — Боже… спасибо…

Сегодня родилось два человека.

Немного недоношенная девочка — Людмила Жарких… И ее отец — Владислав.

Сергей Волков, погибший в тюрьме, навеки канул в прошлое.

Так решила она, любовь всей моей жизни.

Варенька…

Конец