Глава 5

— Я не помню.

Обдумывая своё незавидное положение и логичные вопросы, которые будут заданы (пусть не хозяевами, которым параллельно, а такими же рабами), я решила, что амнезия — лучший ответ на всё.

Не знаю, не помню, и кто поймает на лжи? Если мне действительно всё ново в этом месте.

— Не помнишь? — Агда сузила глаза и резко, как хлыстом ударила, спросила: — Твоё имя?

— Не помню.

Мне ужасно не хотелось терять последнее напоминание о том, кто я есть, однако для соблюдения правдоподобия требовалось быть последовательной.

— Хм.

Старуха поджала губы. Несколько секунд молча изучала меня своим фирменным взглядом Бабы-Яги и вдруг выдала фразу на необычном напевном языке. Оценила мою неприкрытую растерянность, поморщилась и постановила:

— Будешь Сиарой.

Добавила ещё фразу, из которой я разобрала «родина» и «тёмные волосы». Затем поднялась с табурета и, на себе показав место, где у меня был валькнут, приказала:

— Никому не показывай.

Я молча кивнула, и Агда занялась готовкой.

Можно ли было считать, что первое испытание пройдено успешно? Я хотела надеяться, что да. А ещё остро поняла: надо вплотную заняться изучением здешнего языка. Да, так возрастёт шанс нарваться на более пристрастный допрос, но полноценно понимать, о чём говорят окружающие, гораздо важнее.

И потому тем же вечером, похлебав сваренную Агдой жидкую кашу из полбы («Без ГМО! — глумился внутренний голос. — Супер-пупер-эко-био!»), я решилась заговорить первой.

— Агда.

Севшая прясть старуха бросила на меня короткий взгляд, и я, приняв это за разрешение, продолжила:

— Где я?

— Ульрикстадир, — буркнула Агда. — Одаль бонда Ульрика.

Видимо, имение или хутор, или что-то подобное. И принадлежит тому самому бородачу в синем.

— Что со мной будет?

Старуха повела плечами.

— Будешь работать на бонда. Ты теперь тира.

Тира. Я помнила, что рабы у древних скандинавов назывались трэллами. А женская форма, выходит, вот такая?

— А ты, Агда? Тоже тира?

Лицо старухи вдруг сделалось непривычно жёстким. Я даже струхнула: уж не обидела ли её своим вопросом? Однако Агда лишь каркнула:

— Я лейсинг, — и с говорящей сосредоточенностью занялась пряжей.

Я же, в свою очередь, задумалась. Получалось, Агда не находилась в рабстве, но и внешность у неё не была похожа на скандинавскую — одни тёмные глаза чего стоили. Плюс та её фраза на чужом языке… Выходит, и у меня имелся шанс повысить свой статус?

— Агда.

— Что? — Теперь старуха не скрывала раздражения.

— Что это значит? — И я показала на место, где под нижней рубашкой прятался валькнут.

Агда выдержала паузу, явно решая, отвечать или нет, и уронила:

— Знак Хара. Знак смерти.

Хар? Высокий? Что-то знакомое… Один, что ли? Но ведь он покровитель мужчин, откуда валькнуту взяться у девушки-чужестранки? Или это моя наклейка так переменилась, став настоящей татуировкой? Да ещё это упоминание смерти… Вот же будет фокус, если именно из-за этой штуки я не погибла в водовороте Согне-фьорда, а оказалась здесь!

— Агда.

Старуха откровенно зыркнула в мою сторону, однако я не отступила.

— Мне надо говорить, Агда. Я плохо понимаю речь.

— Не хуже других, — проворчала старуха. Немного подумала и постановила: — Завтра. А теперь спи и не мешай мне.

И я, несколько успокоенная её обещанием, закрыла глаза.

Агда сдержала слово. На следующее утро она принялась знакомить меня с названиями всего, что было в доме. Я прилежно повторяла, стараясь запоминать, что — очаг, а что — котёл (с этими существительными я была незнакома и в современном норвежском). Да и те слова, которые знала, часто произносились не совсем так, как было мне привычно.

Затем старуха добавила глаголы. Прясть, толочь, мешать, ставить, разжигать — рутинный женский труд. Мы повторили «быстрее», «медленнее», «сильнее», «слабее», «идти», «бежать» — словом, всё, что приходило на ум неожиданно увлёкшейся Агде. А после моего дневного сна (я мудро старалась спать при любой возможности — ведь очень скоро это станет для меня роскошью) мы продолжили беседовать.

— Агда, кто ещё здесь живёт?

— Ульрик — хозяин, — принялась перечислять старуха. — Кельда — хозяйка. Ивар — сын. Бьорг — дочь. Даген…

Она не успела назвать, кем последний приходился хозяину. Входная дверь без стука распахнулась, и возникшая на пороге светловолосая девица властно бросила:

— Агда! Ступай на конюшню, да поживее! Свирепый захромал.

Мазнула по мне равнодушным взглядом и вдруг вгляделась, хмуря соболиные брови.

— Это та самая рабыня, которую нашли в море?

— Да, хозяйка Бьорг, — подтвердила Агда.

Ровно, без намёка подобострастия. Словно говорила с равной.

Однако девица на тон не отреагировала. Ещё секунд пять изучала меня с непонятным выражением настороженности, а затем, встряхнувшись, резко повторила:

— Живее, Агда!

И вышла — естественно, не закрыв за собой дверь.

Старуха задумчиво посмотрела ей вслед, затем на меня, однако странную сценку никак не прокомментировала. Вместо этого вытащила из-под лавки кожаный мешок и тоже вышла.

А я осталась одна: в недоумении и полная дурных предчувствий.