46. Суд Завоевателя

Холодный ночной ветер бьет в лицо, играя моими волосами, пока Завоеватель несет меня на руках. Мощные взмахи его гигантских крыльев разрезают воздух, и уже через несколько мгновений мы плавно, но тяжело приземляемся во внутреннем дворе Академии, прямо у края дымящегося провала.

Здесь уже вовсю кипит работа. Вокруг снуют гвардейцы Сальватора, закованные в черную сталь, и суетятся лекари в белых мантиях. В ночном воздухе густо пахнет гарью, озоном и едкой каменной пылью.

Мои ноги касаются земли, но я едва стою — чудовищное напряжение и потеря сил дают о себе знать. Однако Кейран не отпускает меня ни на миллиметр.

Его сильная, горячая рука ложится мне на талию, прижимая к своему боку. В этом жесте столько первобытной защиты и негласного права, что все присутствующие во дворе, едва завидев нас, мгновенно склоняют головы.

Прямо к нам, запинаясь о каменную крошку, спешит Архимаг Валериус.

Он выглядит так, словно постарел на десять лет за одну ночь. Он в ужасе переводит взгляд с разрушенных подземных лабораторий на нас, осознавая катастрофические масштабы того, что творилось у него прямо под носом.

— Мой Лорд! — голос Архимага дрожит, когда он останавливается в нескольких шагах от нас. — Что здесь произошло?! Кто стоял за всем этим безумием?

Сальватор даже не удостаивает Архимага вниманием. С небрежным, полным ледяного презрения жестом он бросает прямо к ногам Валериуса серебряную маску.

Маска со звоном бьется о брусчатку.

— Твоя правая рука, Архимаг, — голос Завоевателя звучит негромко, но от этого смертоносного, рычащего тона у меня по спине бегут мурашки. — Декан Рихтер оказался создателем Черной Гнили и чудовищем, годами ставившим опыты на людях.

Архимаг в ужасе. Он трясется всем телом, опуская побитый взгляд и безоговорочно признавая свою вину.

В этот момент двео широкоплечих гвардейцев выволакивают на брусчатку человека и грубо швыряют его прямо к нашим ногам.

Бруно.

Мой бывший муж жалок. Его роскошный камзол превратился в грязные лохмотья, лицо перемазано сажей, а в глазах плещется животный, липкий ужас. Он ползает в пыли, а когда поднимает взгляд и видит меня в объятиях Дракона, то захлебывается слезами.

— Аделина! — скулит он, пытаясь подползти ближе, но гвардеец бьет его древком копья по рукам. — Аделина, умоляю тебя! Скажи ему! Скажи, чтобы он меня не убивал! Мы же были семьей! Вспомни наши былые чувства, вспомни, как мы были счастливы! Заступись за меня!

Я смотрю на него сверху вниз.

Раньше один его вид вызывал во мне жгучую обиду, страх и отчаяние. Но сейчас… я заглядываю в себя и нахожу там лишь звенящую пустоту. Ни ненависти, ни злобы, ничего. Только глухое равнодушие.

Этот жалкий трус больше не имеет надо мной ни капли власти.

— У нас никогда не было семьи, Бруно, — тихо, но твердо произношу я, и мой голос разносится над затихшим двором. — Ты сам всё уничтожил.

Сальватор, почувствовав мое состояние, чуть крепче сжимает пальцы на моей талии, даря поддержку, и бросает на графа полный презрения взгляд.

— Превратить его в пепел было бы слишком большой милостью, — чеканит он свой приговор. — Лишить его титула, отобрать земли и заковать его в те самые антимагические кандалы, которые он надевал на мою Истинную.

Глаза Бруно расширяются от животного ужаса, но Завоеватель еще не закончил.

— А потом, отправить на пожизненные работы в самые глубокие и темные шахты. Пусть до конца своих ничтожных дней глотает каменную пыль и помнит, на кого посмел поднять руку.

— Нет! Нет, лучше убейте! Сжальтесь, убейте меня! — истошно вопит Бруно, срывая голос, когда гвардейцы вздергивают его на ноги. Но его крики тонут в ночи, пока его уволакивают прочь с глаз долой.

Справедливость свершилась. Но я не успеваю даже выдохнуть, как мой взгляд цепляется за носилки, стоящие неподалеку в окружении суетящихся целителей.

На них лежит Летиция.

И она… умирает. Темный ритуал, который мы прервали, потребовал свою плату, и теперь магия забирает свое, вытягивая из нее жизненные силы. Ее кожа приобрела серый, пепельный оттенок, дыхание срывается на сиплый хрип. Ей мучительно больно.

Один из целителей поворачивается к Валериусу и обреченно качает головой:

— Боюсь, что мы ничего не можем сделать. Она не доживет до рассвета... и ребенок внутри нее тоже.

Кейран равнодушно скользит взглядом по умирающей женщине. Для него она — просто мусор, соучастница преступления.

— Унесите ее в лазарет, пусть умрет там, — холодно бросает он гвардейцам.

Двое солдат уже делают шаг к носилкам, но я вдруг подаюсь вперед, вырываясь из объятий Сальватора.

— Стойте! — мой голос срывается, но звучит достаточно громко, чтобы все замерли.

Я подхожу к носилкам и смотрю на женщину, которая спала с моим мужем. Которая хотела выкачать мою магию, чтобы родить дракона.

Внутри меня разворачивается жестокая битва между горькой обидой и простой человечностью.

Летиция с трудом приоткрывает мутные глаза и смотрит на меня. В ее взгляде нет ни злобы, ни триумфа. Только бесконечный, животный страх и боль обманутой, сломанной женщины.

Я вспоминаю ту единственную слезу, которая скатилась по ее щеке в подземелье, когда она поняла, что Бруно использовал ее так же как и меня.

«Если я сейчас отвернусь... — с ужасом думаю я, сжимая руки в кулаки. — Если я позволю ей умереть на моих глазах вместе с невинным ребенком, пока сама стою в безопасности, в объятиях победителя... чем я буду лучше Бруно? Чем я буду отличаться от того же Рихтера, для которого чужие жизни были лишь расходом?».

Я мягко, но решительно высвобождаюсь из рук Сальватора и делаю шаг вперед, преграждая путь гвардейцам.

— Аделина, — в голосе Завоевателя слышится глухое, предупреждающее рычание. Он не понимает меня. — Отойди. Она получила то, что заслужила.

Я оборачиваюсь к нему. Мое сердце бешено колотится, но взгляд остается твердым.

— Нет, Кейран, — произношу я, глядя в его непостижимые, темные глаза. — Одно дело — наказать виновного. И совсем другое — позволить невинному ребенку расплачиваться за грехи своих родителей. Мы не палачи. Я не позволю ей умереть вот так.

Воздух между мной и Сальватором мгновенно искрит от напряжения. Он — Завоеватель, привыкший карать предателей. Я — женщина, которая только что бросила вызов его прямому приказу на глазах у его солдат.

Кейран замирает. В его потемневших глазах вспыхивает глухое, опасное пламя.

— Аделина, — его голос опасно вибрирует. — Эта тварь пила твою магию. Она спала с твоим мужем и хотела избавиться от тебя. Отойди.

Но я упрямо стою на месте. Мои руки сжаты в кулаки, сердце колотится о ребра, но я не отвожу взгляда.

— Спасите ребенка, — мой голос твердо. Я перевожу взгляд на застывшего Архимага. — И спасите ее саму, Валериус. Если сможете.

Я снова смотрю на Сальватора.

— Я не хочу уподобляться им, Кейран, — шепчу я, и на моих глазах выступают слезы. — Я хочу остаться человеком.

Взгляд Дракона меняется, хищный прищур исчезает. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Моя глупая человечность ломает его броню.

Сальватор коротко кивает Архимагу.

Валериус тяжело вздыхает и опускается на колени перед носилками.

Он применяет высшую магию, но даже она дается ему нелегко. Воздух вокруг Архимага гудит как растревоженный улей, с его пальцев срываются ослепительные белые плетения, которые покрывают тело Летиции. Валериус бледнеет, на его лбу выступает пот, но он упрямо продолжает вливать в нее свою магию.

Вспышка — и Летиция с протяжным, хриплым стоном обмякает.

— Ребенок жив. Я смог его спасти, — выдыхает Валериус, утирая пот дрожащей рукой. — Но цена отката темного ритуала высока, Аделина. Магия всегда берет свое. Она проживет еще некоторое время. Может, год, может два. Но молодость ей не вернуть ни при каких обстоятельствах.

Я смотрю на носилки и чувствую лишь жалость.

Да, Летиция выжила. Но ее красота, ее молодость и ее амбиции сгорели дотла. Это и есть та самая карма, от которой ей не спастись.

— Теперь уведите ее, — отдает приказ Сальватор, и его голос выводит меня из оцепенения. — Валериус, займись остальным. Завтра Корона получит мой официальный отчет. А теперь, оставьте нас.

Двор стремительно пустеет. Гвардейцы, лекари, Архимаг — все растворяются в ночи, унося с собой безумный хаос этой ночи.

Мы остаемся абсолютно одни посреди развороченного двора Академии. Только я, он, серебристый свет луны и оседающая пыль.

Тишина звенит в ушах. Мои нервы натянуты до предела. Я жду, что сейчас, когда мы одни, дракон снова предъявит на меня свои права. Что он притянет меня к себе, объявив своей истинной, своей добычей, своим трофеем и больше никогда не отпустит.

Но Сальватор делает то, чего я никак не могла предположить.

Он подходит ко мне почти вплотную. Его взгляд, темный, глубокий, пронзительный, прикован к моему лицу. А затем Сальватор, Высший Дракон, перед которым трепещет Империя, медленно, тяжело опускается передо мной на одно колено.

Мое сердце пропускает удар. Я перестаю дышать.

Кейран опускает руку в карман своего изорванного камзола и достает оттуда массивный золотой перстень.

Я узнаю этот герб с первого взгляда.

Печать моего отца!

Он бережно, почти трепетно берет мою дрожащую руку и вкладывает тяжелый металл в мою раскрытую ладонь. Он возвращает мне мое наследие.

— Я мог бы назвать тебя своей по праву крови, метки и силы, — его низкий, хриплый голос обволакивает меня, проникая под самую кожу. Золотые искры в его глазах сейчас полны такой щемящей нежности, что у меня перехватывает горло. — Но если я сделаю это сейчас, Аделина, я стану не лучше тех, кто ломал тебя до меня.

Он делает судорожный вдох, словно эти слова даются ему сложнее, чем битва с армией химер.

— Поэтому я не требую. Я прошу. Если захочешь уйти, я сам открою перед тобой ворота и обеспечу тебе полную безопасность до конца твоих дней. Если захочешь остаться… останься. Не потому, что ты моя истинная пара, а потому, что однажды ты сама выберешь меня.

Я стою перед ним и слезы, которые я больше не в силах сдерживать, катятся по моим щекам.

Мои пальцы судорожно сжимают отцовский перстень. Внутри меня бушует настоящий ураган.

Я не могу солгать ему. Я не могу сделать вид, что прошлое исчезло.

Единственное что я могу — это быть с ним предельно честной.

— Я не могу перестать быть дочерью Фернена, — шепчу я сквозь слезы, мой голос дрожит. — Я не могу вычеркнуть из памяти ту ночь, когда ты пришел на наши земли, Кейран, не могу просто так забыть эту боль.

Сальватор замирает. Он не опускает головы, но я вижу, как напрягаются желваки на его скулах.

— Но… — я делаю судорожный вдох, шагая к нему ближе, — я так же не могу перестать быть женщиной, которую тянет к тебе.

В его глазах вспыхивает отчаянная надежда.

— Ты забрал у меня слишком много, Сальватор, — я смотрю на его разбитые губы, на кровь и сажу на его лице. — Но, кажется, именно ты и стал тем, без кого я теперь не смогу жить дальше.

Я по его глазам вижу как он хочет броситься ко мне, хочет сватить за талию, подчинить, но… он сдерживатеся. Он просто замирает и ждет.

Сделаю ли я первый шаг.

Я зажимаю в своей ладони перстень отца и сама опускаюсь на колени прямо на холодные камни перед Сальватором. Мои дрожащие ладони ложатся на его горячие щеки.

Я наклоняюсь вперед и сама целую его.

Нежно. Отчаянно. Вкладывая в этот поцелуй всю свою разбитую и покалеченную душу, отдавая ему себя без остатка.