Глава 22. Платон

Платон замер, услышав голос жены.

— Нет… Нет, этого в договоре нет… — звучало её оперное бельканто из-за стриженных кустов живой изгороди, что уже распустили зелёные листочки и скрывали Риту почти полностью. — Я же отправляла вам фото… Нет, эта графа не заполнена…

Прегер не стал дослушивать до конца.

Ему в принципе было всё равно с кем она говорит и о каком договоре идёт речь: о том, что они заключили с Гольдштейном или о брачном. С ней было покончено, раз и навсегда. С ней, с её «хотелками», с «хотелками» её дочери. Хотя он и оплатил праздник Божены. В конце концов, девочка не виновата, что её мать — шалава. Платон обещал ребёнку праздник, пусть веселится. Это его прощальный подарок.

— Привет! — заглянул он в гостиную.

— Платон! — подскочила с дивана Божена. Заплаканная, с размазанной косметикой, бросилась ему на шею.

— Ты поссорилась с мамой? — погладил он её по спине.

— Нет. Она сказала, что вы поссорились, — отстранилась она, чтобы посмотреть на Платона.

— Может быть. Но тебя это в любом случае никак не коснётся. Не переживай, я оплатил вечеринку, — подмигнул он и улыбнулся. — Эй, выше нос.

— Спасибо! Ты не представляешь, как это для меня важно, — выдохнула она с таким облегчением, что Платон почувствовал себя немножко богом.

Её телефон в руке засветился сообщением. Божена смутилась и поторопилась сунуть его в карман. Платон даже пожалел, что не успел ничего прочитать, кроме имени.

Популярное нынче имя «Илья», усмехнулся он. Хотя и без имени догадаться, что писал парень, который Боженке небезразличен, было не сложно.

— Планируешь что-то грандиозное? — кивнул он на телефон.

— Нет, — потупилась Божена и покраснела.

— Я тебе не мать и не отец, нотаций читать не буду. Но открою один секрет, — Платон поманил её пальцем и наклонился к уху. — Все парни хотят только одного. — Она хотела фыркнуть и сбежать, но он ей не позволил, удержав за руку. — Даже если ты думаешь, что он не такой, он — такой. Просто поверь мне на слово. Сколько в том особняке, что мы арендовали для вечеринки, комнат?

— Кажется, больше пятидесяти, — отпрянула Божена, не понимая к чему он клонит.

— Обещаю, в каждой будут презервативы. Это мой тебе личный подарок. Не вздумай поддаться ни на какие уговоры «без резинки». Даже если решила расстаться с невинностью именно в этот день. Предохраняйся! Договорились?

Она кивнула и покрылась пунцовой краской, кажется, до самых пят.

Прегер знал, что попал в точку. Хмыкнул: а ещё говорят молодое поколение растёт циничным и непрошибаемым. Да такие же они, как и мы. Разные.

— А ты придёшь? — спросила Божена.

— Приглашаешь? — он улыбнулся. Она кивнула. — Тогда обязательно.

— Как твоя сделка?

— С Гольдшейном? — Платон удивился, но не сильно: о его сделке только ленивый не знал, а Боженка всегда спрашивала, как у него дела.

— Во вторник в Монако подписываем договор. Только… — он приложил палец к губам.

Боженка жестом замкнула рот на замок и перешла на шёпот:

— А на какой сумме остановились?

— Восемьсот миллионов долларов, — так же шёпотом ответил Платон. Потрепал её по голове, когда она присвистнула. И пошёл искать Риту.

День выдался тяжёлый. И, когда она позвонила и попросила забрать её у дочери, сначала Платон хотел просто отправить машину. Но теперь знал, что приехал не зря.

Ну что, моя жалкая поблядёшка, время поговорить?

Он вышел на веранду. Засунул руки в карманы. Опёрся плечом о стену.

— Платош! — всплеснула Рита руками. — Я и не слышала, когда ты приехал. У тебя всё хорошо?

— А у тебя? — усмехнулся Прегер.

— Вроде да. Не знаю вот только, — картинно махнула она зажатым в руке телефоном, — отменять или нет съёмку. Режиссёр звонил, спрашивал выбрала ли я из портфолио актёров. Будем ли снимать? А я не знаю, что ему ответить.

— Давай я помогу тебе с актрисой. У меня как раз есть одна на примете. Да и актёр. Очень подойдёт на роль распятого Христа, — протянул он ей фотографию.

Рита удивилась. Но снимок всё же взяла.

И звук, с которым рушилась её жизнь Платон, кажется, даже услышал.

Звон разбитого стекла её несбывшихся надежд. Скрежет лопнувших металлических конструкций безбедной жизни. И грохот, с каким падали на землю бетонные блоки её далеко идущих планов с высоты того небоскрёба, в окне которого она была распята голой.

Она побледнела как полотно. Покачнулась.

— Надеюсь, тебе есть, где жить. Твои вещи Наталья Сергеевна уже собрала. Они стоят перед дверью квартиры. Мой адвокат свяжется с твоим, — обогнул её Прегер и пошёл по газону.

— Платон! — крикнула она ему в след. — Платон, пожалуйста! Подожди!

Она кинулась за ним.

Прегер мог даже не оборачиваться, чтобы видеть, что будет дальше.

Тонкие каблуки её туфель застряли в земле. Рита стала их снимать, расстёгивать. Побежала следом босиком, но уже было поздно.

Он захлопнул дверь машины. А когда та тронулась с места, в зеркало заднего вида, видел, как Рита стоит, босая, с туфлями в руках, выкрикивает его имя и… плачет.

Платон представлял себе эту сцену совсем не так.

Нет, он совсем её себе не представлял. Он думал ещё поиграть с этой потаскушкой как кошка с мышкой, подразнить, наслаждаясь тем, как она будет врать ему в лицо, выкручиваться, изворачиваться, лицемерить, паниковать. Он думал, это будет доставлять ему изысканное, пусть больное, но всё же удовольствие.

Он думал подсунуть ей через Селиванова видео, где Платон «развлекается» с девушкой. И вывернет ситуацию наоборот. Будет наслаждаться её праведным гневом, слушать как Рита, угрожая ему разводом, будет требовать для себя больше денег, больше привилегий, больше свободы. Откажется с ним спать. Но так и не разведётся. А потом… «простит».

Он готов был терпеть этот спектакль сколько угодно, он вообще был очень, очень терпеливым. Чтобы однажды дождаться правильного момента и поквитаться с ней за всё.

Но сегодняшняя ночь всё изменила.

Эта девочка словно излечила его от скверны по имени Рита. Платон не хотел ничего. Ни мести, ни правосудия, ни раскаяния. Он даже говорить с женой больше не хотел. Лишь сбросить с себя, как грязную одежду, перешагнуть и идти дальше.

Пусть будет несчастна. Пусть будет счастлива. Пусть найдёт себе нового спонсора. Или научится зарабатывать сама. Прегеру было всё равно.

Он был болен. Но уже не Ритой.

Он тосковал. Но не телом, душой.

Встречу с его девочкой он положил в бархатную коробочку, как редкую жемчужину, и крепко запер на замок в своём сердце. Чтобы никогда не заглядывать в этот уголок памяти, но никогда не забывать, что этот день у него был.