33. Сергей

До свидания с Алисой ещё целый час, и я откладываю в сторону маркер, потягиваюсь и растираю ладонями лицо. Устал, причём дико, но текущий проект почти согласован, остались последние штрихи. Тороплюсь, потому что дал себе слово: дальше только в отпуск. С Алисой. Пусть только попробует сотню дел себе придумать, из-за которых не сможет со мной поехать, покусаю.

В дверь моего кабинета кто-то скребётся, а после несмело тянет на себя. Рабочий день давно окончен, но ещё все сотрудники на месте — иногда приходится напрячься, чтобы потом с чистой совестью отдохнуть. Только никто из персонала не бывает таким скромным.

— Маша? — удивляюсь, потому что вот её точно не ожидал увидеть на своём пороге. — Не думал, что ты знаешь, где моё бюро находится.

Честное слово, мне не понять, что девочка делает здесь вечером, но она смотрит куда угодно только не на меня и шмыгает носом. Тёмно-зелёная парка наглухо застёгнута, капюшон сбился набок, а белая шапка натянута почти до глаз. Маша даже варежки не сняла и сейчас ей наверняка жарко — отопительная система в офисе работает нынче в полную силу.

— Маш, всё хорошо? — настораживаюсь, потому что девчонка явно не в своей тарелке. — Ты какими судьбами вообще здесь?

Маша всхлипывает и трёт нос, а он уже красный, что тот помидор. Щёки румяные после мороза, а глаза мокрые — печальное зрелище. Я знаю, что она ходит к психологу, и её визит ко мне, да ещё в таком состоянии, совсем не внушает оптимизма. А ну как нервный срыв у барышни?

— Эй, Мышка, ты чего?

Я встаю с места, подхожу к Маше, а она закрывает лицо руками. Не люблю женские слёзы — какой мужик от них в восторге бывает? — но тут что-то прямо серьёзное, если Маша ко мне пришла. Мы с ней так себе друзья, и для задушевных бесед у неё есть подружки, мать или Костик. И психолог. Я мало вписываюсь в эту компанию, хоть и очень хорошо отношусь к Мышке.

Она любит моего сына. Что мне ещё нужно для спокойствия?

— Сергей Владимирович, я не знаю… я шла, шла, потом увидела вашу контору, в окне вас увидела и зашла. Нельзя было?

Она так жалостливо смотрит на меня, так растерянно, словно маленький котёнок, выброшенный под дождь. Стягивает шапку, а светлые волосы пушатся и торчат.

— Нет, конечно, можно было. Чего ты? Не плачь.

Никогда ещё не чувствовал себя таким бесполезным, как в этот момент. Тоскливо смотрю по сторонам, на часы, и понимаю, что выгнать Машу не могу. Не в таком состоянии.

— Сергей Владимирович, только не говорите маме, что я сюда пришла. Она расстроится, а я не хочу. Мама и так много перенесла, не надо, чтобы ещё сильнее волновалась.

Маша протягивает ко мне руку, будто бы за свитер ухватить хочет, но замирает, так и не решившись.

— Можно мне воды? Или кофе?

Смотрю на наручные часы: успею. И хоть телефон мой разрядился в ноль, а адаптер остался дома на тумбочке, уверен, что всё будет нормально. Маша же не будет тут до рассвета сидеть, верно?

— Да, конечно. Присаживайся, — указываю рукой на стул и подталкиваю Машу к нему. — Сейчас кофе принесут.

— Спасибо, я… правда, не хотела вам мешать. Просто не знала, к кому пойти.

— Правильно сделала, что ко мне пришла. Чем смогу, обязательно помогу. Куртку, может, снимешь? Тут жарко.

Маша удивлённо смотрит на свои варежки, которые так и надеты на её ладошки, на белую шапку и всё-таки избавляется от верхней одежды. Я вешаю её на крючок и возвращаюсь к Мышке.

— У тебя что-то стряслось? — спрашиваю, когда секретарь ставит на мой стол поднос с кофейными чашками, сахарницей и упаковкой немецких сливок. — С Костиком поругалась?

— Нет, что вы? — взмахивает рукой и тянется за чашкой. Сопит, что-то бормочет про себя, а я выдыхаю с облегчением.

Почему-то больше всего боялся, что у них с Костиком произошёл разлад, и сейчас придётся выслушивать тонны романтической ерунды и обид. Но при упоминании имени сына Маша впервые улыбается — очень светло и трепетно — и греет бледные пальцы о горячий фарфор.

— Я к вам пришла, потому что… я хочу, чтобы вы мне помогли с отцом увидеться.

У меня внутри лопается пружина и хочется очень громко орать. На Машу, потому что нельзя быть такой беспросветной идиоткой.

— Зачем тебе это? На суде его увидишь.

— Нет, я хочу посмотреть ему в глаза. Хочу узнать, зачем он это со мной сделал.

— Ты только не обижайся, но он козёл и игроман. Зависимый человек, который испортил жизнь твоей матери, твоё детство испоганил, а потом вообще чуть не убил. С этим человеком ты хочешь увидеться? Точно с ним, ничего не путаешь?

Наверное, я слишком строг с чужим ребёнком, только Маша давно не маленькая. И ещё мне обидно за Алису.

— Нет, вы не понимаете, — качает головой, и светлые пряди падают на лицо. Убирает их плечом, смотрит на меня без тени робости и слегка подаётся вперёд. — Я столько лет верила, что папа — хороший. Знаете, у меня была их с мамой фотография, они там такие красивые, молодые, почти дети. Я каждую ночь ложилась спать и мысленно просила его вернуться. Он приходил, да, но не возвращался. Но я так хотела этого, так ждала. Наверное, это была моя самая заветная мечта: о полной семье, о том, чтобы родители снова стали такими же счастливыми как на той фотографии.

Маша уходит в себя и совершенно не притрагивается к кофе. Лишь крутит чашку в руках и смотрит будто бы сквозь меня.

— Я не хотела, чтобы вы были с мамой…

— Ты хотела, чтобы она была с отцом?

Маша кивает и тяжело вздыхает.

— Я дура, да?

— Нет, ты… ребёнок ещё.

— Уже нет, — горько усмехается, и в глазах сталь мелькает. — Знаете, я столько раз думала, почему он так со мной? Но так и не нашла ответа. Правда, доктор мне помог, честно. Мне уже легче.

— Скоро всё забудется, — пытаюсь утешить, а Маша кивает.

— Я знаю, но мне надо увидеть отца. Не на суде, сейчас. Вы мне поможете? Кроме вас мне не к кому обратиться, совсем.

Она давит на жалость, хоть и неосознанно, а я думаю, что если ей действительно нужно закрыть этот гештальт, помогу.

— Только маме не говорите. Обещаете? — смотрит умоляюще, а я со вздохом киваю. — Я действительно в порядке, вы не думайте. Просто хочу посмотреть ему в глаза.

Она пьёт кофе маленькими глотками, а я понимаю, что безнадёжно опаздываю.

— Маш, дай телефон, мне твоей маме позвонить нужно.

Охотно кивает, ставит на стол чашку и подбегает к вешалке. Упорно шарит по карманам, даже трясёт куртку, но в итоге разводит руками.

— Я дома его, кажется, забыла.

— Пропасть, — выдаю на нерве и хлопаю себя ладонями по бёдрам. — Наизусть помнишь материн номер?

Качает головой и охает. А потом задаёт вопрос, который ставит меня в тупик:

— Вы любите её?

И я отвечаю, не давая себе времени задуматься:

— Я с твоей мамой самый счастливый.

Это ли не любовь?

— Обещайте, что никогда не сделаете ей больно. Что не будете таким, как отец. Понимаете? С ней так нельзя, она ранимая, хоть и хочет казаться сильнее всех. Но она плачет ночами, иногда очень сильно и думает, что я не вижу. Я всё вижу, всё понимаю. Не обижайте её.

— Маша, если я ещё хоть несколько минут потеряю, то точно обижу.