Глава 18. Спокойствие! Только спокойствие!

Димидко, стоящий рядом с Кирюхиным, тоже не поверил своим ушам и переспросил:

— Виктор Иванович, это ваше последнее слово, или я что-то неправильно расслышал?

— Все так. Чего непонятного? — рыкнул Киря, грозно шевеля бровями.

— Это значит, вам безразличен результат, и, руководствуясь личными предпочтениями, причем предвзятыми, вы лишаете команду заведомо сильных игроков…

— Молчать! — рявкнул Кирюхин. — Я принял взвешенное решение, исходя из моего многолетнего опыта. И менять его не намерен!

Тренеры будто забыли о смотрящих на них футболистах, замерших в ожидании шоу: Димидко показал зубы, и сейчас прольется чья-то кровь.

— Исходя из многолетнего маразма! — не сдержался Димидко.

Футболисты зашептались, донеслись смешки, а Кирюхин покраснел, разинул рот и принялся по-рыбьи разевать рот, словно его хватил кондратий.

В моей голове крутилась стая дурацких мыслей, не подходящих к ситуации. Например — песня: «Ах, куда подевался Кондратий, минуту назад он был с нами…» Наверное, меня Микроб покусал, и теперь каждому случаю я ищу музыкальное сопровождение.

— Потому что только старый маразматик с дерьмом вместо мозгов вышвыривает таких игроков! Да как не понятно, что это, может быть, последний шанс «Динамо» раскрыться по-настоящему, по-настоящему сыграть и перестать быть опущенной командой, за которую даже ментам болеть зашкварно!

— Да как ты…да ты…

Но Димидко разошелся, и его было не заткнуть:

— Вот потому у нас все и через жопу! Потому что сидит плесенью поросший пень и давит все то, что может его с места сдвинуть. Сам прогнил насквозь, так и других душит, чтобы не дай бог не поколебали его покой!

— Вот отсюда! Уволен! — гаркнул Киря так, что обрызгал лысину Шпалы.

Отойдя в сторонку, Глидыч достал платок и принялся ее протирать.

Сан Саныч не унимался, тыкал в Кирю пальцем и приговаривал:

— И ведь выхолостил все вокруг, гноем своим залил! И все талантливое дохнет, остается такое же серое и ссыкливое.

— Уволен! — повторно взревел Киря, показывая пальцем почему-то на трибуны.

— Права не имеешь! — подошел к нему Димидко, прищурился и зашипел: — Ты кто здесь такой? И вообще, Максим Романович в курсе, что ты занимаешься вредительством?

— А ты донос ему уже накатал? — огрызнулся Кирюхин.

— Доносы — это полномочия такой плесени, как ты!

Матвеич зааплодировал, его поддержал Микроб, присоединились Жека и Игнат, и я сам не заметил, как тоже стал хлопать.

— Да пошел ты …!

Подопечные Кири просто наблюдали за перепалкой и своего тренера не поддерживали. Наверное, потому что они не считали его своим и были бы счастливы, если бы его сменил более прогрессивный Димидко.

Это доконало Кирюхина, он размахнулся и отвесил Санычу затрещину. Точнее попытался. Димидко отбил удар. Киря не унимался, попер на него, был отброшен и не удержал равновесие, упал на спину и закопошился, как перевернутый жук. Шпала, растерянно стоящий в сторонке, бросился на Димидко — защищать начальствующего собутыльника. Мелкий и лысый, он прыгал на Сан Саныча, как взбесившийся мяч, Димидко только и успевал отмахиваться — ну не бить же старика?

Матвеич побежал их растаскивать. Кониченко трактовал его инициативу по-своему, подумал, наверное, что ветеран хочет помочь Димидко запинать Кирю и Шпалу, ринулся наперерез и как двинет Матвеичу в челюсть! Колесо стартанул на выручку приятелю, зарядил Коню в солнечное сплетение. Основной состав не стерпел унижения, побежал на подмогу своим, и началась мясорубка.

Напряжение, которое копилось несколько дней, наконец нашло выход. «Балласт» участвовал весь. Запасные предпочитали наблюдать со стороны, втайне сопереживая нам, такова уж природа советского человека: поддерживать слабого.

Били самозабвенно, с удовольствием, и все равно кого, своих или чужих — так выходили негодование и ярость. Я уворачивался от вражеских ударов и ронял противников на землю, ощущая себя спартанцем, сдерживающим лавину персов.

Сколько длилась заруба, сказать трудно. Отрезвил нас голос из громкоговорителя:

— Немедленно разойдитесь! А то я вызову милицию!

Истерично заверещал свисток, и кто-то словно нажал на кнопку «стоп». Отошел в сторону Димидко, вытирая кровь с разбитой губы. Колесо отполз на четвереньках. Гордо удалился Игнат, сияя фонарем под глазом. Противники тоже ковыляли прочь, кто-то — согнувшись, кто-то — сплевывая кровь. И только Конь все валялся. Что интересно, Кирюхина и след простыл, а в громкоговоритель орал Шпала:

— Устроили мне тут хоккей! Ледовое побоище! Ни стыда, ни совести!

Игроки «Балласта»… Бывшие игроки бывшего «Балласта» отошли, Димидко остался, начал что-то объяснять Шпале, который и сам все видел. Кирюхин, видимо, пил корвалол в санчасти и жаловался врачихе, что его никто не любит и не ценит.

— Ну что, валим? — спросил Жека мрачно.

— Да, — вздохнул Матвеич.

Адреналин еще бурлил в его крови, и он, как и многие из нашей команды, пока не осознал, что его выперли из «Динамо».

— Суки, — проговорил Микроб, потирая ушибленную челюсть.

Мы молча прошли в раздевалку, молча переоделись. Сложили форму кучей на скамейке. Клык уселся на край скамьи и вперился в телефон.

— По-хорошему надо все это сдать, — проговорил Матвеич и поморщился, как от пощечины. — Кто сможет это сделать? Я — нет. Еще сорвусь.

— А меня стошнит прямо им на стол! — высказался Микроб.

— И я сорвусь, — признался Погосян.

У всех у них, и у меня в том числе, рухнуло ближайшее будущее. И если молодняк еще мог устроиться в команду средней руки и сделать карьеру, то ветеранами заинтересуется разве что какое-нибудь лиловское «Динамо», что для игроков такого уровня — днище. Тем более когда не так давно у тебя было все, а теперь ты вынужден влачить жалкое существование и смотреть, как восходят другие звезды, когда твоя давно погасла. Это на Западе и в моей России профессиональные футболисты купаются в роскоши, а здесь — да, живут безбедно (вспомнилась машина Жеки), но разве что на пике карьеры.

О себе я старался не думать. Стоило представить, как плетусь на вокзал и еду обратно в Лиловск, тошно становилось. Это, можно сказать, — возвращаться на щите.

— Давайте прямо тут оставим, — предложил Игнат. — Никто нам ничего не предъявит. Как они с нами, так и мы с ними.

В принципе, мог бы я отнести форму завхозу, но не стал.

— Саныча ждать будем? — спросил Матвеич. — Напишу ему, вдруг тоже решит свалить.

Димидко ответил, что освободится не ранее чем через час и просил подождать его, если мы сможем, в ресторане «Гол». Команда единогласно проголосовала за то, чтобы ждать. Как будто от нашего бывшего тренера что-то зависело.

Переодевшись, мы отправились прочь.

Отойдя от крытого футбольного манежа, загораживающего стадион «Динамо», я обернулся, чтобы рассмотреть его получше. В моей реальности этот стадион сбросили с парохода современности, а на его место приземлилась гигантская летающая тарелка или скорее люстра — ВТБ-арена. В этой реальности стадион тоже реконструировали, но теперь он более напоминал Колизей. Осталась монументальная колоннада на входе, добавились трехметровые статуи легендарных Яшина и Бескова, стоящих боком и жмущих друг другу руки таким образом, что под ними образовывалась арка, через которую все проходили.

Еще добавились три каменных яруса с арочными застекленными пролетами, закругленная белая крыша, которая, я читал, с мая по сентябрь складывалась наподобие крыши кабриолета. Я сунул телефон Погосяну.

— Сфотографируй меня на фоне Яшина, в арке, — попросил я. — Теперь неизвестно, когда я сюда попаду.

— А какие у тебя планы? — спросил Микроб.

— Да никаких, — ответил я, замер, чтобы Погосян меня сфотографировал, и продолжил: — Поеду в Лиловск, попытаю счастье там.

— А там есть футбольная команда? — скривился Жека. — Это же…

Игнат толкнул его в бок, и он придержал эпитет, сказал мягче:

— Там же все кривоногие, и толком не разовьешься.

— Ты же лучше меня знаешь, что в высшей и первой лиге нам ничего не светит, там заявочное окно уже закрылось. Так что остается пытать счастья только во второй.

— Да, это попадалово, — опустил голову Жека.

— Меня в ЦСКА звали еще когда я в основе «Динамо» был, — вздохнул Игнат, — но на меньшую зарплату. Теперь не знаю, возьмут ли. Резко им тогда ответил.

— Ага, ты резкий, как понос, — поддакнул Жека. — Да и если возьмут, до лета все равно не заиграть.

— Не возьмут, — покачал головой Игнат. — Не умею я с людьми знакомиться, сразу руки чешутся дать в табло.

— Дал в табло начальнику ЦСКА? — изумился Мика.

Все мы остановились, не доходя до подземного перехода, уставились на Игната. Неужели он совсем отбитый?

— Не дал, к сожалению, но обложил. Посчитал, что он оскорбил меня таким предложением.

— Зазвездился пацан, — с укором сказал Матвеич. — На скамейку запасных основного состава сел, три гола забил, а поди ж ты — звезда во лбу.

Игнат пропустил реплику мимо ушей и продолжил:

— Говорю же, не умею. Вон, Жека у меня единственный друг, и хэзэ как он меня терпит.

— Эту твою черту характера я тоже оценил, — усмехнулся я. — Наше первое знакомство было…

— Близким! — захохотал Игнат. — Ты обниматься полез!

— Да у нас у всех знакомство друг с другом было специфическим, — сказал Матвеич, спускаясь в подземный переход. — Знали бы вы, как мне хотелось вам, щеглам, задницу надрать. А теперь я за вас кого угодно порву.

— Да, это парадоксально, — согласился Микроб. — По идее, мы все должны стать врагами.

Мы ввалились в ресторан, сели за свободный столик, и Гребко сказал со своим мягким украинским акцентом:

— А давайте нажремся в говно? Мне вот сейчас больше всего хочется горилочки...

— А шимпанзе не хочется? — сыронизировал Нюк, и все захохотали, кроме Гребко.

Подождав, когда мы отсмеемся, он улыбнулся:

— Горилка — водка.

«Только этого не хватало», — подумал я.

— Давайте вы завтра нажретесь? — предложил Нюк. — Мне тоже водки охота, так ведь в прок не пойдет на нервяке. Как тогда, в Минске, помните?

Ветераны закивали, и, когда подошел официант, косящийся на наши разукрашенные лица, заказали чай и кофе со сладостями. Официант принес половину заказа, и все замолчали, глядя, как он расставляет чашки по столу.

Некоторое время сидели молча, только Клык «давил клопов» на телефоне и звенела ложка, которой Колесо сосредоточенно размешивал сахар в чае.

— Андрюха, давай Тарасову позвоним, — предложил он. — У него должно что-то для нас быть.

Я не знал, кто такой Тарасов, и спрашивать не стал, потом поищу информацию в Комсети. Наверняка какая-то шишка из Федерации футбола СССР.

— Кто ты, а кто Тарасов, — проворчал Нюк. — Были мы в обойме, он нам руки жал. Когда ты с ним последний раз общался? То-то. Года три назад. Наверное, с 23-м февраля поздравил. Причем ты его, а не он тебя. Он, скорее всего, вообще не ответил.

Матвеич, смотрящий на сцепленные в замок руки, сказал:

— Я для себя один путь вижу: в тренеры, — он пригубил чай, поморщился — тот оказался горячим.

— На Саню посмотри, — сказал Гребко, имея в виду Димидко. — Будешь мячи подносить маразматическому дебилу типа Кири. Никто тебе не даст команду, пока окончательно не запишут в заслуженные старпёры.

Только помянули Сан Саныча, как он вошел в ресторан со спортивной сумкой через плечо. Места для него не нашлось, он сел за соседний столик, развернул стул в наше сторону. Поздоровался с подошедшим официантом.

— Парни тоже футболисты? — удивился он. — Тогда, как всегда, скидка 20%!

Димидко не стал выделяться и взял себе молочный коктейль.

— А нас не узнал, — проговорил Матвеич, и столько в его голосе было обиды, что аж мне передалось.

— Так больше года прошло, как мы тут обедали, — сказал Дрозд. — Вот ты его помнишь? Может, он вообще новенький. Что у тебя, Саныч? — сменил тему он.

Димидко повел плечом, словно стряхивая чью-то руку.

— Свалю оттуда, что уж теперь. Все равно жизни не дадут. Подыщу место, может, в молодежке.

— Ты крутой тренер. — Гребко похлопал его по спине. — Я, честно, не ожидал. Думал, да что он может, когда мы вместе мяч гоняли! А может!

Глаза Димидко заблестели, и видно было, что ради этого признания он из кожи вон лез. И вот, признали наконец коллеги. Вот только проку с того…

— Я чего вас собрал, — проговорил Димидко, достал телефон. — Я создал закрытый чат «Балласт». Попытаюсь что-то сделать, правда, не знаю что, короче, постараюсь выбить место для всей нашей команды при каком-нибудь заводе. — Он глянул на перекошенные лица Игната и Жеки и добавил: — Да, зарплата уменьшится, но никто нам не будет выносить мозги! И простаивать не будете. Форму-то до лета как думали поддерживать?

— Задумка хороша, — одобрил Матвеич. — Но ты сперва добейся. Это ж нужно с директорами заводов переговорить, включить команду в бюджет, согласовать с Федерацией футбола, включить в соревнования… Это вообще через год будет. Нам проще бутсы на гвоздь повесить.

— В лучшем случае через год, — поддакнул Гребко.

— Ну а кто знает. Может, где есть готовое вакантное место, — не сдавался Саныч.

— В Биробиджане, — сыронизировал Жека. — Или, Нерушимый, ты там откуда? Ку-на-шак, вот.

— Не ной, — оборвал его Микроб. — Задумка хорошая. Но скорее будет не так. Скорее кто-то из нас найдет теплое место и сможет пристроить кого-то еще.

— Да, — кивнул Погосян, — мы будем развиваться, а «Динамо» так и останется опущенной командой! С такими… реликтами во главе!

— Вы ценны не только по отдельности, но и в команде, — сказал Сан Саныч. — Уникальный случай! Как этого можно не замечать?

Меня поражало другое: как можно не видеть мотивов Кири, когда они на поверхности? Пришлось разъяснить:

— Все он видит, в том и беда. Каждый, Саныч, твой успех ему костью в горле. Он так не может и не мог никогда. И понимает, что, если твоя команда покажет прогресс, он получит пинок под зад от начальства. А присвоить твой успех… Не сообразил, наверное. Или завидует настолько, что ему просто видеть нас тошно — как олицетворение твоего таланта.

— И во всем у нас так, — вздохнул Микроб. — Сидят такие… полипы и кислород перекрывают! Короче, Сан Саныч, наши номера у тебя есть, включай нас в группу. Лично я с вами куда угодно. После Кири формалинового вы просто супертренер!

От подавленности Димидко не осталось и следа, наша поддержка здорово его замотивировала.

— И я с вами! — ненадолго отвлекся от Комсети Клыков, приняв приглашение Димидко вступить в группу.

Когда закончили туда добавляться, тренер сказал:

— Вот теперь мы не потеряемся. Если кто-то найдет что-то стоящее и будет возможность взять в команду кого-то еще — зовите.

Хотя шанс таким образом собрать хоть половину коллектива был минимальным, все ободрились. Микроб сказал, сверкая глазами:

— А представьте, что у нас матч с командой Кири! Мы к тому моменту прокачаемся больше и накажем их по-взрослому. И Кирю разорвет от злости. Инфаркт хватит! А Шпалу в колесо скрутит!

— В дугу, — поправил Колесо. — В меня не надо.

— А что, тема! — улыбнулся Игнат, словно фантазии Микроба были делом решенным. — Накажем старых пердунов!

Мы просидели часа два, выпили весь чай, съели обед и не могли расстаться. Через Комсеть я купил билет до Лиловска на скоростной поезд, который отправлялся в двадцать три ноль-ноль. Потом «Балласт» полным составом завалил к Мике и, пока я собирал вещи — оставленные в душе шампунь, мыло и бритву — остальные, как в школе, играли в саранчу — сжирали всю его икру, рябчиков и красную рыбу.

Увидев, как мажорит Погосян, Жека с Игнатом его настолько зауважали, что перестали стебаться, хотя Поласкуном все равно называли.

Перед дорогой я решил освежиться. А когда вышел из душа, Погосян учил Клыка, Жеку и Игната играть в нарды. Остальные, надо полагать, умели.

Пискнул телефон — это было сообщение от Арины: «Я на месте. Ты где?»

На часах было без пяти шесть. Я мысленно выругался. Она что же, к Мавзолею без согласования со мной приперлась? Можно, конечно, все бросить и рвануть к ней. Но, во-первых, это похоже на манипуляцию, а во-вторых, мне туда не хотелось. Буду ходить с кислой мордой, на жизнь жаловаться. Не надо это ни мне, ни ей.

Потому я ответил: «Арина, мы не договаривались о встрече. Извини, не могу приехать».

Думал, начнется письмоизвержение и проклятия, но девушка очень быстро успокоилась и написала лишь одно слово: «Жаль».

Почему-то вспомнилась истерика Насти. Но она сразу показалась странненькой и слишком навязчивой. Может, у Арины что-то случилось, вот ее и швыряет из крайности в крайность?

«С тобой все в порядке?» — написал я и ответа не дождался.

Обиделась.

Что ж, се ля ви. Мне гораздо комфортнее в кругу таких же неудачников, которые пытались поддержать друг друга. Каждому из нас было неуютно оказаться с правдой один на один, потому команда была со мной до ночи. Всей толпой игроки балласта проводили меня на современный каплеобразный поезд с заостренным металлическим носом и торчали на вокзале, пока он не тронулся.

Стало грустно. Возможно, я вижу парней в последний раз.

Пришло сообщение, я улыбнулся, думая, что кто-то из них желает мне счастливого пути, но это писала Арина, и опять — странное: «Ты где сейчас? Хочешь, я приеду?»

«Уезжаю из Москвы», — ответил я, сфотографировал вокзал, прикрепил фотографию и отправил.

«Куда?»

Дурацкий вопрос. Ясно, что туда, откуда приехал.

«В Лиловск. У меня ничего не получилось», — честно написал я, уверенный, что Арина во мне разочаруется, ведь я потерял статус.

Как я и предположил, девушка не ответила. А я задумался над тем, что мне делать дальше. Плана как такового не было, а лиловское «Динамо» после столичного клуба я воспринимал как несмешную шутку.

Кто меня ждет в Лиловске? Да никто. Все забыли героя прошлогоднего турнира, разве что… Я нашел контакты Тирликаса и ощутил острое желание ему написать. Если он спит, завтра ответит, а мне легче — как будто не в пустоту еду.

«Лев Витаутович, выперли меня из «Динамо», еду назад».

Но, вопреки ожиданиям, ответил тренер быстро, через пять минут: «Отлично, Саня! Как отойдешь от поездки — сразу набирай. Есть серьезный разговор».

Ну вот и определилось. Значит, либо снова бои, либо... Либо БР.