Глава 11. Паниковский вас всех продаст, купит и снова продаст. Но уже дороже

Слова Сеченова прочно засели в подкорке. Полмиллиона! Это ж квартиру можно купить. И на машину останется, наверное, если брать простенькую.

Но когда я вернулся и увидел, как Лиза сидит, закинув ногу за ногу, и короткое серебристое платье задралось, обнажив бедро… Какие у нее ноги! Какая она… совершенная! В той реальности такие девушки поглядывали на Звягинцева свысока, да и Лиза поначалу так на меня поглядывала, а потом что-то изменилось, и она решила: равный.

— Что он хотел? — спросила она, недовольно покачивая ногой.

Я опустился в мягкий диван, обнял ее.

— Пытался переманить меня в другую команду. Полмиллиона обещал за выход в Премьер-лигу.

Лиза аж подпрыгнула от удивления. Подобралась, повернулась ко мне и уставилась жадно.

— Согласился?!

Я помотал головой, чем вызвал недоумение.

— Но почему?

Действительно — почему? Это ведь экономит год, я прыгаю через ступеньку, а то и через две, но… ощущение было, что я предаю своих.

— Понимаешь, я сирота. У меня никого в этом мире нет, а ребята и Сан Саныч, да и Лев Витаутович мне как родные. Мы сыгрались, сдружились. Мы — семья. И с ними точно так же сможем пробиться наверх.

Лиза опять погладила меня по щеке и проговорила то ли с сожалением, то ли с жалостью.

— Господи, какой ты наивный! И такой… хороший.

Я вспомнил о непрочитанном сообщении. Извинился, полез за телефоном в карман джинсов и вместе с ним достал визитную карточку Сеченова с номером телефона. Ах ты ж щипач латентный! Вот зачем обниматься полез!

Мне писал Витаутович, и вместо текста был единственный вопросительный знак. Я шепотом выругался. Осел! Олень во время гона! Накрутил его, что за мной следят, а потом пропал.

— Директор команды меня потерял, — сказал я Лизе и написал Витаутовичу:

«Все в порядке. Я с девушкой. С топтуном встретился, он попытался переманить меня в другую команду, но я — кремень». Тирликас ответил сразу же — прислал смайл «класс».

Все, вот теперь точно можно выдохнуть. Лиза придвинулась ко мне, прижалась боком. Я считал ее намерения: она хотела целоваться и шампанского. И чтобы никто нам не мешал, а в голове крутилось: «Самая красивая девушка в мире»…

Ни на дискотеку ей не хотелось, ни в кино, ни на лодке кататься. Теперь я точно был уверен, что нравлюсь ей. Не веря своим глазам, я отстранился. Не только ошеломительно-красивая, но и умная, и не пустышка. Моя.

Дальше все было так, как она хочет: мы пили шампанское, целовались, снова пили шампанское — за победу, за любовь и удачу.

Потом мы переместились в номер, и полночи было не до сна.

Утром Лиза проснулась первой — раскрасневшаяся и довольная. Поцеловала меня жадно и прошептала:

— Это была лучшая ночь в моей жизни. Жутко не хочется, но мне пора.

Знаю, знаю, что надо ехать в Москву, но — молчи. И насчет лучшей ночи она ведь не врет и не преувеличивает, а я понял, что «эмпатия» в близких отношениях с женщинами бесценна, ведь они, оказывается, стесняются говорить о своих желаниях.

Следующий наш матч дома, 20 апреля, с ульяновским «Стартом», а потом — 26 с фаворитом сезона, «Целтниексом» в Риге. Никогда там не был, очень интересно побродить по городу.

Лиза выскользнула из постели, прошлепала в душ. Зашумела вода.

Было пусто, звонко, хорошо. Как всегда по утрам, хотелось продолжения банкета, но, во-первых, девушка торопилась, во-вторых… да нет никаких «во-вторых»! Есть здесь и сейчас.

«Самая красивая девушка в мире ходит голая по моей квартире». Потому я сделал то, что хочется — пошел к ней в душ, и все повторилось.

А потом я проводил ее на вокзал и, ожидая экспресс, мы стояли, обнявшись, и она дышала мне в ухо, а я понимал, что мало, было очень мало времени. Но ведь у нас вся жизнь впереди!

Было полвосьмого — полтора часа до тренировки, и я отправился домой, предполагая, что меня там ожидает допрос с пристрастием.

К тому моменту все проснулись, и я ощутил себя Микробом, возвращающимся после любовных похождений.

— О-о-о! — воскликнул Погосян. — Брат, ты вообще красавчик! Поздравляю! Было ведь? Точно вижу — было! Ну и как?

— Я такие вопросы не обсуждаю, — ответил я, раздеваясь.

Мика выскочил в прихожую.

— Где ты с ней познакомился? Там еще такие есть?

— Ты что, Рине изменить хочешь? — пошутил я и, когда он потух и загрустил, понял, что — неудачно.

Мика махнул рукой и брякнулся на диван.

— А-а, без толку. Я уже и так, и эдак. И это тебе на, и вот это, а она не видит. Или не хочет.

— Ты напор поубавь, — посоветовал Клык. — Пропади на неделю, она сама тебя искать начнет.

— Ой, да что бы ты понимал, — скривился Погосян.

— Я читал, как действовали гусары. Каждый вечер приходили и дарили даме розу, и так недели две. А потом исчезали.

— И? — спросил Микроб, рассматривающий газету, где, очевидно, были наши фотографии.

Обсуждать достоинства Лизы не хотелось, это только нас двоих касается. Потому я перевел тему на Сеченова:

— Помните того топтуна?

— Ну? — Микроб отложил газету и насторожился.

— Он, оказывается, конкретно меня искал. Мы с ним поговорили.

— Перекупить хотел? — проявил смекалку Клыков.

— Именно.

— И сколько предлагали? — спросил Погосян. — Что за команда?

— «Торпедо». Пол-ляма за выход в Премьер-лигу. А так условия — в два раза больше денег. Шесть тысяч за победу, шесть — зарплата.

Клыков присвистнул. Микроб подался вперед. Погосян отвесил челюсть и спросил:

— А ты?

— Не согласился, — пожал плечами я и объяснил свою позицию: — Потому что тут Димидко, Лев Витаутыч, вы, я к вам привык, вы мне нравитесь. Я ж сирота, а вы — моя семья. А там вдруг крысиная команда? Вдруг тренер — говно? Насчет полуляма и Премьер-лиги… не все ж от меня зависит. Где гарантия, что они пробьются? Вот в вас я уверен, вместе у нас все получится.

— Блин, я чуть не прослезился, — проворчал Микроб.

— И я, брат. Мы ж без тебя из Второй лиги не выберемся, — сказал Погосян и полез брататься.

А я подумал, что с Витаутовичем может обойтись и без договорняков, и без судейского беспредела.

— А вы бы пошли? — спросил Микроб, обращаясь к Погосяну и Клыку.

— Да ну нах, — сказал Мика. — Тут я в основе, и уверен, что в ней и останусь, а там не понравится что-то — и пошел на скамейку!

Подумав немного, Клык сказал:

— А я бы, наверное, пошел. Вам-то от этого ничего страшного, поставите на мое место другого, может, даже лучше будет.

— Клык, хватит прибедняться, — осадил его Микроб.

На Клыка напало красноречие, будто он последние дни копил-копил, и вот выплескивает:

— Я не прибедняюсь, а констатирую факт. Выше головы не прыгнешь, а так хоть, может, заработаю. Но ведь не позовут, потому что не звезда. Микробыч, вот тебя могут позвать. Что сам-то думаешь?

Микроб закрыл глаза и пропел:

— А мне нравится здесь, и мне хотелось бы остаться зде-есь… — Ненадолго смолкнув, он продолжил: — Я три команды сменил, везде какая-то говнина: то старики щемят, то свои же ломают, как Быков — Рябова, то тренеру на все пох и все пьют. Возня какая-то подковерная внутри команды, как у баб, и от одной мысли об этих рылах блевать охота, а не то что с ними в поле идти. А за такую команду, как наша, я бы и бесплатно играл.

Клыков, который все изучал статьи футбольных аналитиков и одновременно слушал нас, сменил тему:

— Двадцатого, когда со «Стартом» играем, мы опять в фаворе. Черт, не заработаешь.

— А в пятом туре? — поинтересовался Микроб. — Когда с «Целтниексом»?

Клык заулыбался.

— Если поставлю на нас, моя ставка вырастет в семь раз. Поставлю все.

— Ты полегче-то с играми, — проворчал Микроб.

— Никакого риска — просто ставь на своих, — Клык наконец оторвался от телефона. — Прикиньте, какой у меня будет стимул выиграть?

Парни скупили все газеты со статьями о нас, и стена над диваном превратилась в уголок славы «Титана». Гусак обещал принести флаг команды с Прометеем, а Микроб — сочинить гимн вместе с музыкой и кричалки, которые Левашов распространит среди футбольных фанатов.

Микроб уже начал сочинять, но результат пока никому не показывал.

На тренировку мы так и ходили вчетвером, перешучиваясь и подтрунивая друг над другом, только Микроб был какой-то хмурый. Погосян толкнул его в бок и спросил:

— Эй, ты чего? Все ж хорошо.

— В том-то и дело. Как затишье перед бурей. Как в оке циклона.

Я улыбнулся и сказал:

— У тебя что, депрессивный эпизод? Отмучились мы. Теперь только хорошо будет.

Микроб посмотрел пристально.

— Я не против, но… — он махнул рукой и замолчал.

Погосян покрутил пальцем у виска, Клык незаметно для Микроба кивнул, что согласен: Микроб псих.

А мои мысли то и дело перескакивали на Лизу, и рьяный боец каждый раз начинал реагировать. Он больше меня верил, что все по-настоящему. Я все искал в наших отношениях подвох.

В этот раз мы пришли раньше всех, на месте был только Димидко — он всегда приходил в полдесятого. Все так же весело переодевшись, мы влетели в конференц-зал, который с каждым днем все больше напоминал тренерскую. Димидко махнул нам, и мы уселись на галерке, в четвертом ряду.

А он остался стоять у стены, будто манекен. И я понял: что-то случилось, его глаза ввалились, плечи опущены, он старается не встречаться с нами взглядом.

Я подошел к магнитно-маркерной доске, расставил магниты, а сам прислушался к его желаниям. Больше всего на свете ему хотелось: бежать… убить… застрелиться… в глаза не смотреть. Вот это мешанина! Ничего не разобрать. Одно ясно: новости хреновые, и говорить он их нам не хочет, Витаутовича ждет.

Парни ничего не замечали, толкались и дурачились, фантазировали на тему «Погосян и армянская свадьба, гуляет весь Ереван». Даже Микроб перестал грустить и заливисто хохотал.

Зал начал наполняться. Пришли белорусы, как всегда толпой. Они особо и не стремились вливаться в коллектив. Ну и ладно, лишь бы работали. Затем явился Гусак, за ним — Левашов, титановцы-старожилы по одному и, наконец, динамовцы-ветераны.

Витаутович, которому выпало стать горевестником, пожаловал без одной минуты девять, встал у доски, напряженный и подтянутый, внимательно осмотрел каждого — будто просканировал. По мне лишь скользнул взглядом.

— Всем доброе утро, — проговорил он, перевел взгляд на Димидко.

Тот сжался, уменьшился в размерах, будто кролик под взглядом удава. Я напрягся. Что же случилось такое страшное? Неужели кто-то попал в больницу или того хуже? Оглядел еще раз зал — все на месте, даже Дрозд не опоздал. Все вроде целы и умирающими не выглядят.

— Друзья, так бывает, — начал Димидко каким-то шелестящим слабым голосом, хлебнул воды, но не помогло, — приходится делать то, что не хочется. Но так надо.

Если бы Герасим, топящий Му-му, умел говорить, голос у него наверняка был бы таким же виноватым.

Да что ж стряслось? Точно что-то важное, но зачем тянуть кота за хвост?

— Иначе будут плохие последствия. — Он зыркнул на Витаутовича, сжал кулаки и неожиданно сел на свободный стул в первом ряду.

— На хрен! Вы в это влезли, вам и слово.

Витаутович приподнял уголки губ.

— Что ж. Начну с того, что мир несправедлив. С этим надо смириться. Иначе жить тяжело. И если ты ничего не можешь сделать, надо поиметь максимальную выгоду.

Что он несет? В него что, бес жадности вселился? Надо звать экзорциста?

— Иногда бывает, что все решено, и на обстоятельства не повлиять, остается только подстроиться. Как вы знаете, деньги — это планктон, его едят киты и мелкая рыба, а где мелкая рыба, там хищники покрупнее. У нас скоро матч с ульяновским «Стартом». Команда, как вы знаете, слабая…

Сидящий рядом Клыков заерзал на стуле, подобрался — похоже, он понял, куда клонит Витаутович.

— Все думают, что «Старт» проиграет, и поставят на нас. Нам нужно, — он пригвоздил меня взглядом к стулу, — пропустить один мяч, а лучше два. Но если два, это может навредить команде, а от одного никому плохо не будет. Заинтересованным людям так и вовсе будет хорошо. Клыков!

Рома вздрогнул, вытянулся, как обозревающий окрестности сурикат.

— Ты не слишком заигрался со ставками? — Клыков замер и начал покрываться красными пятнами. — Это будет твоя последняя ставка, понял? Если узнаю — вылетишь из команды. Все это Александр Александрович должен был сказать, но он со мной не согласен и расстроен. Ничего, пройдет.

Витаутыч еще что-то говорил, а я не слушал, оглушенный. Мир перевернулся с ног на голову. Все еще не верилось в услышанное. Но, если проанализировать, все становилось на свои места. Тирликас — кто-то типа смотрящего за футболом. К тому же он однажды в договорняке замазался. Вспомнилось, как Лев Витаутович упорно настаивал, чтобы я снялся с соревнований на турнире в честь дня рождения Горского, но тогда казалось, что это для моего же блага, я был устал, потрепан боями, к тому же сам сказал, что не собираюсь посвящать жизнь дракам, теперь же…

— Если не согласимся, нам все равно играть не дадут, — повторил Тирликас. — А если серьезные люди на нас ополчатся, тогда точно не пробиться в Первую лигу, поймите вы! Хитрить нужно, изворачиваться.

Понимания Витаутович явно не находил, причем даже среди ветеранов-титановцев, но он будто бы излучал ауру, которая подавляла волю — никто не смел и слова против сказать.

— Предлагают деньги, по три тысячи основному составу, — добавил Витаутович.

Прищурившись, он внимательно всех осмотрел. Я ощутил легкое касание и сразу же вытолкнул его из своих мыслей. Поднялся и сказал:

— Вчера мне предлагали Первую лигу, шесть тысяч зарплаты, плюс шесть за каждую победу — я отказался. Я не предатель. Теперь вы предлагаете три за то, чтобы подставить очко. Типа один раз не три-два-раз? Не будет этого.

— Да пойми ж ты… — прошелестел Тирликас.

— Что это для моего же блага? — криво усмехнулся я. — Знакомая песня, не находите?

Пожалуй, впервые за две жизни мне по-настоящему хотелось убивать, и я понял, откуда это желание у Димидко. Схватить Тирликаса за горло и сжать пальцы, пока не услышу хруст костей — за то, что он разрушает мечту. Ломает красивое, что строилось с таким трудом. Интересно, одолею ли его?

— Иногда надо и задницу подлизать, так? — спросил я елейным голосом. — Вот сами и лижите! Не будет этого.

Витаутович вскинул руку — и меня будто невидимым коконом спеленало, обездвижило.

— Стой! У вас есть время до пяти вечера. Подумайте. Все хорошенько взвесьте и не порите горячку. — Последнее он говорил уже примирительно. — Соберемся здесь и все решим.

Я опустился в кресло, враз обессилев — то ли сказалась бессонная ночь, то ли — это невидимое противостояние. А Тирликасу хоть бы хны — варан он и есть варан. Вот только теперь он сожрал всю нашу команду.

Микроб вскочил и выкрикнул, задыхаясь то ли от гнева, то ли от наворачивающихся слез:

— Ну знаете, ну… идите вы все!

Он пулей вылетел из зала, как обиженный школьник. Ранимый творческий мальчик Федя Хотеев с обостренным чувством справедливости. Я встал, выдержал дуэль взглядов с Витаутовичем и направился прочь из зала.

— Стойте! Подождите! — Погосян, громыхая стульями, кинулся за нашей саботажной группой.

Нам дали время до пяти, чтобы определиться. И, честно сказать, я понятия не имел, что делать. Такая красивая ясная картинка разбилась вдребезги, и куда теперь идти, как действовать?