Пятнадцатая глава

— Леонид Яковлевич, ну зачем? Так хорошо же сидели! — в сердцах произнесла я.

— Я буду тебе хорошим мужем, Жень. Я не обижу тебя. Ты уже привыкла ко мне. Ярослав не отвергает меня. Мы хорошо общаемся. Что ты теряешь? — напряжённым голосом проговорил Лёня, выпрямившись в кресле и пристально глядя на меня.

А ведь для него это серьёзно. Вон, и руками в подлокотники вцепился. Вздохнула тяжело. Как не хочется терять друга!

— Я не хочу замуж, Лень. Вообще, — тихо произнесла, повернувшись в его сторону.

Помолчала, собираясь с мыслями и глядя на отсветы уходящего солнца над вершинами деревьев. Жаль. Жаль, что нашей дружбе, похоже, конец.

— Понимаешь, так получилось, что я не жила никогда самостоятельно. Вначале с родителями, затем Пётр Васильевич. Я только сейчас начинаю узнавать, как это — принимать самой жизненно важные решения. И мне кайфово! Я не хочу подстраиваться под интересы другого. А в замужестве мне придётся подстраиваться, — попыталась я объяснить, переведя взгляд на лицо Лёнечки.

У него потемнели глаза, и обострились скулы. И без того усталое лицо приобрело упрямое выражение.

— Не собираюсь я как-то притеснять тебя, ты что? Женечка, я, кажется, люблю тебя! — проговорил мой, похоже, бывший, друг.

— Я не верю в любовь, Лень. Выдумки всё это. Для восторженных дурочек, — помолчала и добавила, — я обожглась в юности, и в том огне сгорела моя вера. Я раненая, ущербная в этом плане. Зачем тебе душевный инвалид, Лень?

Судорога прошла по лицу друга. Что-то первобытное мелькнуло на мгновение и скрылось под цивилизационным налётом.

— Я слышал, объявился твой бывший. Отец Ярослава. Это из-за него? — хрипловато выдавил из себя Леонид.

Вот только ревностных разборок мне ещё не хватало! Так всё было хорошо, и, пожалуйста, началось!

— Да, это из-за него я на взводе в последние дни. Конечно, знакомство сына с отцом впервые в девять лет — это стресс и для меня тоже, — ответила я ровным тоном.

— Ты его до сих пор любишь? — остро глянув на меня, спросил Леонид.

— Какая любовь, Лёня? Какая может быть любовь у выпускницы школы, не видевшей жизни? — фыркнула я.

— Я знаю тебя много лет, Женя. Я не тороплю, — успокоил меня Леонид.

Настроение тихого дачного вечера окончательно растворилось, и сидеть на веранде стало некомфортно.

— Давай спать, Лёня. Утро вечера, так сказать… Спасибо тебе.

За предложение…

Я ушла в дом и поднялась в свою комнату. Закрыла дверь и, не включая свет, подошла к окну, глядя на темнеющий таинственный и страшный лес…

Десять лет назад, примерно в это же время, в конце апреля мы сидели с Костиком во дворе родительского дома и говорили о литературе. О Пастернаке и его признании. О его нобелевской премии и о его романе.

Мы часто разговаривали с Константином о разном. Я находила несуществующие тайные знаки его привязанности ко мне в этих беседах. В его взглядах. В редких, как бы случайных, прикосновениях.

— Получается, что человеческие эмоции, чувства, любовь — это и есть высшие ценности цивилизации? Ради этого мы живём? — спрашивала я Костика.

На столе перед нами дымился паром свежезаваренный чай. И креманки с мёдом чудесно пахли, обещая счастье. И, конечно же, неизменные ландыши.

— Конечно! Что может быть важнее для человека его чувств? — улыбаясь мне многозначительно и немного свысока, отвечал взрослый и невероятно привлекательный для меня парень.

— Жизнь ради любви? Ты хотел бы так прожить? — не унималась я.

Сумерки обволакивали нас, создавая иллюзию уединения. Тихо вдалеке играла знакомая мелодия. Жизнь казалась простой и незамысловатой. «…И прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен…»

— Да, — ответил он, и мне показалось, что при этом он по-особенному посмотрел на меня.

Со значением. С намёком.

— А как же долг? Перед семьёй, перед Родиной, в конце концов? — не унималась я, замирая от предвкушения.

— Если я буду счастлив, то разве это плохо для моей Родины? Для моей семьи? — улыбнулся Костик, и моё сердечко запело от радости.

— Но ведь это мещанство! Уют со слониками на комоде! Разве тихий семейный быт может быть счастьем жизни? — митинговала, мечтая, чтобы любимый сказал мне заветные слова.

Слова о том, что в любви нет унижения и различий. Что она и есть высшее равенство людей. И что не важен возраст.

— Я не пробовал ещё семейного уюта. Но люди ради него готовы на многое. Даже ходить на работу, — шутил Костик.

А мне слышалось в этом, что ради меня и моей любви он готов на многое.

И хотелось немедленно начинать вить гнёздышко и окружить бедного любимого Костика заботой и вниманием.

Я начала увлекаться домоводством тогда. Собирала рецепты блюд. Выспрашивала у любимого его предпочтения и тренировалась в их приготовлении.

Штудировала книги по ведению хозяйства. С энтузиазмом неофита кидаясь отбеливать бельё и натирать до блеска мебель.

Мне верилось, что если буду прекрасной хозяйкой, то Костик обязательно поймёт, что я и есть всё счастье его жизни.

Ближе к выпускному, в мае, я приготовила к его приходу мясо. И, замирая от волнения, ледянее руками и, не слыша себя за сердечным стуком в ушах, угощала ужином Костика. А он хвалил и просил добавки.

— Это так вкусно, что я готов жениться на тебе немедленно! — сказал он, прощаясь.

До сих пор меня тошнит при одном упоминании мяса по-французски.