Тридцать восьмая глава
Евгения. Десять лет назад
Меня выписали, и я стояла на пороге больницы, не зная, куда идти, и не понимая, как мне жить дальше и что делать.
Пока я лежала в отделении, осеньокончательно закончилась, и зима постепенно вступала в свои права. Снега не было, и мокрая земля жирно темнела под ногами. Холодный пронизывающий ветер быстро и безжалостно выдул то небольшое тепло, что ещё сохранялось со мной после больничных коридоров.
Стой не стой, а решение не придёт. Если уж оно не пришло за три недели на казённой койке.
Я вдохнула поглубже морозный воздух и поехала домой. К маме.
Денег у меня было впритык в один конец, и вариантов никаких. Пытаться получить комнату в общежитии? Но я прописана в ближнем Подмосковье. Найти подработку в моём положении? Я не представляла, как и где…
Мама, как объявилась у меня в палате с горькими словами и с упрёками тогда, сразу после смерти папы, так больше не приезжала. И не звонила. И заблокировала, похоже, мой номер. Потому что я дозвониться к ней не могла.
Но больше мне некуда податься. Там и мой дом тоже. Не выгонит же она меня?
Я ехала в холодной электричке, сидя у окна, прислонив голову к раме. Ни одной мысли не было в моей голове. Лишь стена отчаяния и тоски. И странной немотивированной обиды на отца.
Если бы папа не умер, то я не была бы сейчас так одинока. Он бы встретил меня у больничных ворот на машине, обнял бы нежно и, похлопывая по спине, проговорил:
— Не дуй губу, Ева! Нет беды, мы всё с тобой преодолеем. Не грусти, бусинка!
Унылый пейзаж за окном расплывался, и однообразные посадки вдоль дороги сливались в одну буро-серую полосу.
Знакомый перрон наплывал неторопливо, и я, вытирая мокрое лицо, выгрузилась с потоком людей из недр электрички на мороз.
На станции нашего городка оживлённо сновали люди, равномерным гулом заполняя платформу.
Я обратила внимание на группу ярко одетых женщин, гортанно выкрикивающих непонятные слова. Цыганки выглядели вполне довольными своей жизнью. А то, что они противоправно и обманом вымогают из граждан деньги, их абсолютно не парило.
Интересно, ради куска хлеба смогу я влиться в их ряды? С моим фенотипом это будет несложно. А моральная сторона дела меня, кажется, уже не волнует.
О чём я думаю?
Пока я пялилась на цыганок, ушёл мой автобус. Ждать следующего сорок минут. Пешком, срезая по пустырю, я добиралась раньше быстрее. Минут за двадцать.
И я пошла.
Не знаю, чем я думала? Но не мозгом, это точно! В лёгкой ветровке и летних кроссовках. В юбке, с плохо замытыми следами крови. В которой меня забрали из университета.
Хорошо, что она пёстрая и тёплая.
В общем, когда я дошла до нашей улицы, меня уже не трясло от холода. Переставляла ноги на одном упрямстве, не глядя, куда иду. И не чувствовала своего тела.
Меня поймала соседка, многодетная мать. Отчитала, раздела, растёрла, замотала в шерсть и сунула ноги в кипяток. Вручила в руки чашку с горячим чаем.
Чихвостила меня по первое число. Кричала и ругалась, но растирала и согревала меня.
А потом просто спросила: что случилось?
Со мной так давно никто не говорил, что я выложила ей всё как есть. Всё своёвеликое горе. Всхлипывая и захлёбываясь словами.
— Дурочка! Ты ещё сто раз скажешь спасибо, что так случилось. Когда прижмёшь к сердцу своё счастье. — усмехнулась соседка, потрепала меня по голове и отобрала пустуючашку.
Я незаметно для себя уснула, замотанная, в тепле, отогревшись и наревевшись. Сосредоточившись на тёплом и пушистом комочке, что поселился у меня в груди.
Проснулась я оттого, что чьи-то руки обняли меня и подняли в воздух. Разлепила сонные глаза и с удивлением признала своего старшего брата Валентина.
— Спи! — сказал он и чмокнул меня в лоб, укладывая в моей комнате в нашем доме.
Но я уже проснулась и захотела в туалет. Я теперь часто бегаю. Физиология.
— Я не могу её видеть в моём доме! — услышала я слова мамы.
Застыла, моментально теряя случайно приобретённое тепло. Тепло, что подарила мне чужая женщина.
Мама сидела с братом накухне, и они разговаривали. Вернее, моя мама рассказывала, что не может находиться со мной вместе в одном доме. Что я для неё невыносима. И она видит во мне убийцу её Володеньки. Мама просила Валентина забрать меня к себе.
В итоге на следующий день я с двумя сумками вещей, со стопкой учебников и с ноутбуком оказалась в трёхкомнатной квартирке моего брата с его беременной на большом сроке женой и двумя племянницами, которые вот прямо сейчас с недовольством съезжались в одну комнату, поглядывая на меня с плохо скрываемым раздражением.
Не знаю, каким чудом я не заболела от переохлаждения после своего похода. Но всё обошлось. Я обустроилась в комнате и закопалась в плед, стараясь не выходить лишний раз. Очень уж неласково меня встречали. Только очень хотелось всё время спать. И в туалет.
Но два выходных дня пролетели, и пора было выползать из своего укрытия и выдвигаться на учёбу.
Я перебирала свои нехитрые пожитки, что покидала мне мама с собой. И не знала, что делать. Вся моя одежда стала мне мала. Я располнела в больнице. Раздалась в груди, и живот выделялся уже однозначно.
Одевшиськое-как, я собралась в университет и ждала брата в коридоре. Валентин обещал подвезти меня на машине, чтобы я не толкалась в метро.
Он внимательно осмотрел меня. Отметил, поджав недовольно губы, как не сходится на моёмокруглившемся животе пуховик.
— Оля! Посмотри, что-нибудь на Еву из нашей одежды не подойдёт? — крикнул он вглубь квартиры.
— Откуда? Девочки мельче, а моя одежда ей абсолютно велика. На восемнадцатилетних дурочек у нас одежды нет, — выглянув из кухни, ответила ему жена.
А я стояла и не знала, куда себя деть. Никогда в моей жизни не было проблемы с тем, что надеть и чем питаться. С базовыми потребностями.
И странно было слышать упрёки от Ольги. Сколько помню, она тоже замуж за Валентина выскочила сразу после школы. И двойняшки появились через полгода после свадьбы.
Так в чём она упрекает меня?
Валентин молча взял меня за руку и вывел из квартиры.
— Потерпи, всё образуется. Мы придумаем, как нам жить. Не обращай внимания на Ольгу. Ей тяжело даётся беременность. — проговорил он извиняющимся тоном и усадил меня в машину.
Как будто мне беременность даётся легко…
Брат привёз меня в магазин и выбрал мне одежду. Расплатился. Сгрузил сумки к себе в автомобиль. А после он проводил меня до универа. И всё это в молчании. Ни слова поддержки. С каменным, ничего не выражающим лицом.
День в университете тоже дался мне тяжело. Я много пропустила. Три недели — это целая вечность. Сидела и не понимала почти ничего из того, что мне говорили преподаватели. Тупо записывала в тетрадку, не вникая. Что я делаю здесь? Зачем?
Ещё обозначилась проблема. Я не высиживаю полной пары. Мне нужно в туалет. А ещё мне дурно на семинарах, потому что тридцать человек в небольшом помещении — это очень душно. Я постоянно слышу шёпот за своей спиной. Но стоит повернуться, как всё затихает, и сокурсники отводят глаза в сторону как от прокажённой. Я не успела обзавестись друзьями в группе, а за время моего отсутствия они сплотились более-менее в один коллектив. Без меня.
Была рада окончанию занятий и,согласовав, с кем смогла из преподавателей частично отработки за пропуски, я побрела к метро.
Толпа подхватила меня, и я, не в состоянии ей сопротивляться, села не на тот поезд. Я умудрилась перепутать стороны метро.
Вместо мыслей у меня была вата, а в сердце отчаяние. Голова кружилась и тяжёлым чужим шаром давила к земле.
В общем, добралась до дома брата к вечеру голодная и уставшая.
Ольга предложила мне самой найти, что перекусить на кухне, но у меня не было сил готовить. Поэтому я выпила кефира с булкой и закрывшись в своей комнатепридремала, закутавшись во все возможные одеяла.
Никак не могла согреть тот ледяной ком, что образовался в моей груди.
Я проснулась поздним вечером, чтобы посетить туалет и застать ещё одиннелицеприятный разговор, совсем не предназначенный для моих ушей.
— Ты потратил часть нашей заначки на одежду своей сестре. Благородно. Молодец. Я хотела себе новую машину, к рождению ребёнка, чтобы можно было разместить в ней всех детей, но чувствую, мне не видать теперь её. Нужно же одевать и обувать Еву! А она родит, и кто будет тратиться на её ребёнка? Опять ты? Как самый богатый? А ничего, что у тебя есть своя семья? Или мы уже не в приоритете?
Ольга говорила и говорила, а Валентин молчал. Он не сказал, что я тоже его семья. Он не защитил меня от нападок. Он не вспомнил, что он мой брат. Нет. Он молча слушал свою жену и соглашался с ней! Раз не возражает,значит, соглашается, ведь так!
Запаковавшись в чужой плед, я сидела на чужой кровати и, утирая слёзы, старалась, чтобы моих рыданий не слышал никто. Я решила, что мне нужно уехать. Куда-нибудь на юг, чтобы не покупать тёплые вещи. Куда-нибудь туда, где никто меня не знает. Где я смогу прожить одна. Где недорогое жильё. На какие средства я буду жить? Может, меня возьмут мыть посуду в кафе?
Да хоть побираться на вокзале как цыганка, выпрашивая деньги на еду, чем у родного брата быть приживалкой…
В те страшные и дикие дни я, к чести и счастью, не думала ни разу о самоубийстве. Хотя такой план побега, конечно, был близок к суициду…
Тем утром я перебрала свои вещи и, прихватив необходимое, собрала учебники и поехала увольняться из университета.
Не знаю, за какие заслуги и какими молитвами попался мне на моём пути Пётр Васильевич. Чем я заслужила такую удачу в своей жизни?
Он приятельствовал с моим отцом, бывал в нашем доме и знал меня. Поэтому, естественно, просто так подписать мне документы он не мог.
И у этого практически чужого для меня, занятого, между прочим, человека, нашлось время, чтобы разговорить меня. Чтобы не дать мне совершить глупость.
Он, похоже, рассмотрел решимость и отчаяние в моих глазах.
Пётр Васильевич пытался дознаться у меня, куда я собралась. Но я только прижимала сумку к груди и мотала головой, разбрасывая слёзы. Я физически не могла произнести ни слова. Меня душил стыд и отчаяние.
Единственно, я не хотела просто так бросать университет, хотела отчислиться по закону. Да и аттестат об окончании средней школы, мне казалось, не будет лишним для меня на новом месте жительства.
Марья Ильинична, секретарь деканата в то время, стала свидетелем нашего разговора. Она принесла мне воды, она усадила меня и, приобняв, укачивала, пока я рыдала без остановки. Она гладила меня по голове и говорила мне какие-то слова. Неважно, какие именно. В тот момент эти слова мне были необходимы словно воздух.
Так, вдвоём, постепенно, Пётр Васильевич и добрейшая Мария Ильинична уговорами и вниманием всё вытащили из меня. Все мои планы и мои обстоятельства. Заставив рассказатьвсё от начала до конца. Вплоть до имени Константина.
В тот день Пётр Ввсильевич предложил мне пожить у него. Просто взял за руку и отвёл к своей машине, а затемпривёз в свой дом, где я терялась среди антиквариата и в основном куталась в одеяло на кровати.
А через неделю он просто привёл меня в ЗАГС, и мы с ним расписались. Пётр Васильевич сказал, что так нужно. А я не спорила. Я тогда ни с кем не спорила. Только плакала и боялась попасться на глаза знакомым.
Потому что сразу после нашей свадьбы мне позвонила мама, и мы встретились с ней около здания университета. Кто-то из доброжелателей, невольных участников разразившегося скандала с уходом Петра Васильевича с должности или просто сплетников, сообщил моей маме о моём аморальном падении.
Там, у памятника, она мне наговорила ворох гадостей.
При чужих людях! На глазах свидетелей. Кричала на меня так, как никогда в жизни я и предположить не могла.
И то, что я молодая профурсетка, продающая своё тело стареющему ловеласу и позорящая имя своего отца, было лишь верхушкой айсберга.
Не знаю, чем бы закончился этот скандал, но когда мама дала мне пощёчину, Пётр Васильевич перехватил её руку, не давая ударить меня ещё раз.
Я больше никогда в жизни не видела его таким резким и злым.
Он кричал на мою мать и говорил, что она перекладывает свою вину на детские плечи. Что это она недоглядела за моим отцом, а теперь сходит с ума. Спрашивал, легче ли ей будет, если она уложит в могилу к Володе его любимую дочь и внука?
И чтобы она не смела приближаться ко мне… к его жене.
Весь этот безобразный скандал был на глазах Марьи Ильиничны в том числе. Скорее всего, это она привела Петра Васильевича, чтобы защитить меня.
В тот же день я оформила академический отпуск и в дальнейшем долгое время не появлялась нигде одна без Петра Васильевича