Глава 2

Июль 1776 года. Пересечение рек Орь и Камсак. Территория Малой орды.

Я ехал верхом по левому берегу Яика, и июльская степь расстилалась вокруг пожухлым, выгоревшим полотном, уходящим к самому горизонту. Там раскалённое марево сливало небо с землёй в единую белёсую дымку. Трава, ещё в июне радовавшая глаз сочной зеленью и буйным разнотравьем, теперь пожелтела, приникла к земле, потрескавшейся от нестерпимого зноя глубокими широкими швами. Воздух дрожал над каждым холмиком и кочкой, и даже слабый ветерок, изредка налетавший с востока, не приносил прохлады. Только горьковатый, терпкий запах полыни и сухой пыли, которая мелкой взвесью оседала на лице, одежде, гриве коня.

Возле русла изрядно обмелевшей Ори было получше. Здесь воздух прохладнее, и зелени больше. Из зарослей кустарника и тальника разносился стрекот насекомых. С ветки на ветку скакали мелкие птички, доказывая, что вокруг кипит жизнь. Мне уже не привыкать к окружающей обстановке, поэтому поездка днём тоже не проблема. Времени мало, а дел надо сделать много. У меня плановый осмотр подконтрольных земель. Ага, именно так.

Копыта мерно и тяжело стучали по твёрдой как камень, почве. Там, где недавно прошли дожди, земля взялась коркой, которую не могли пробить даже копыта. Я ехал один позади небольшого авангарда, предоставленный сам себе. За мной шёл основной отряд и обоз. И в этом монотонном, убаюкивающем ритме — стук копыт, скрип седла, лёгкое позвякивание удил — я невольно провалился в воспоминания. Тяжёлые и липкие, как та кровь, которой была полита степь весной, когда всё здесь выглядело иначе.

Началось всё чуть больше двух месяцев назад, в апреле. Тогда степь только просыпалась после долгой зимней спячки. Робкая зелень пробивалась сквозь прошлогоднюю сухую траву тонкими, ещё ломкими стебельками. Воздух стоял холодный, с резкими порывами ветра. Но нам повезло, что дни были солнечными, без дождей, и земля достаточно быстро высохла после схода снега. Реки ещё бурлили от обилия мутной воды, но дорога оказалась вполне проходимой. Мы шли на юго-восток к слиянию Илека и Каргалы, где должны были повернуть на северо-запад.

Именно эту пору, с нестабильной погодой и неудобную для обычного человека, я выбрал для решительного удара по Малой орде. В прошлый раз осенью, мне не удалось добить кочевников. Нуралы, старый, хитрый и осторожный степной шакал, запоздал с ежегодной кочёвкой на запад, уводя свои основные силы в сторону Яика. Он любил зимовать у русских владений между Илеком и Орью. Почему-то ему там спокойнее. Даже летняя ставка хана ненамного дальше, чтобы быстрее сбежать под защиту русских пушек в случае чего.

Но разведка немного не рассчитала. Тогда под удар попали лишь несколько родов, разрозненных, обессиленных долгим переходом и не представлявших собой особой силы. Я побоялся сильных снегопадов — они случаются в этих краях внезапно, укрывая степь полуметровым одеялом за одну ночь, — и не захотел рисковать людьми. Поэтому увёл отряд назад на зимние квартиры. Нам ведь приходилось тащить пушки, заряды и порох. Решение оказалось верным: вёрстах в шестидесяти от Орской крепости нас накрыл чудовищной силы снегопад, заваливший дорогу. Благо отряд дошёл до одного из станов, которым пользуются добытчики угля, где в достатке топлива и есть даже несколько землянок. Можно сказать, что мы отскочили.

Та неудача стала жестоким и полезным уроком. Я дал зарок, что в следующий раз всё будет иначе. Дело не в моей обиде или злости. Здесь степь со своими законами, поэтому нельзя прощать предательство и покушение на убийство. А Нуралы даже не попробовал пойти на контакт и обсудить проблему. Хан сразу отправил послов к Рейнсдорпу, где начал жаловаться на произвол. Губернатор решил воспользоваться моментом и отправил кляузу в Петербург, описывая моё самоуправство. Но время у меня было. Всё-таки до столицы две с половиной тысячи вёрст, а ещё сообщение будут долго рассматривать.

Вторая кампания готовилась основательно, с немецкой педантичностью и славянской удалью одновременно. Ведь операцию возглавлял фон Шик. Вальдемар продумал всё до мельчайших подробностей. На пути следования отряда были заранее подготовлены промежуточные стоянки — с топливом, овсом и сеном для лошадей, закопанными в ямы, а также с расчищенными, выровненными местами для палаток. Перед нами в степь отправились обозники, обеспечивающие комфортные действия отряда. Здесь так не воюют. Такой ход позволил нам преодолевать за дневной переход гораздо большие расстояния, чем обычно.

Бойцы шли налегке. Ничего лишнего, только самое необходимое. Кроме пяти лёгких повозок, тащивших пушки и порох, мы ничего не брали. Обоз тащился следом, ведь отряд ждал обратный путь. А ещё мы рассчитывали на трофеи. Войско двинулось в путь, едва трава проклюнулась из земли. Это был сознательный, выверенный расчёт, основанный на знании степных обычаев и повадок кочевников.

Кони киргиз-кайсаков, истощённые долгой и бескормной зимой, едва держались на ногах. Худые, с выпирающими рёбрами, облезлые после зимней линьки, они не могли развить и половины обычной скорости. Тогда как наши лошади, сытые после добротной зимовки в крепостных конюшнях, где было сено, овёс и тёплая подстилка, были полны сил. Разница в кондициях оказалась решающей — это было известно заранее. Фон Шик воевал по науке, используя даже самое минимальное преимущество. А ещё Нуралы нас не ждал. Хан слишком сильно полагался на свои связи в Оренбурге. Только басурманин не ожидал, что я проигнорирую приказы Рейнсдорпа.

Наше войско было пёстрым, разноязыким, но надёжным, как хорошо сработанный замок. Основу отряда составляли алексеевцы — люди верные и проверенные. Ребята ещё закалились в местных условиях и немного повоевали, став грозной силой. Далее шли солдаты гарнизона Орской крепости, посаженные на коней, переквалифицировавшись в драгун. Личный состав я гонял в течение трёх месяцев, не жалея пороха и других ресурсов. Очень много внимания было уделено боевому слаживанию действий конницы, пехоты и артиллерии. Последняя — моя отдельная гордость. Думаю, в русской армии сейчас просто нет более обученных расчётов.

Следующими шли казаки как касимовские, так и набранные охотники, которых хватало. Восстание ударило и по станичникам. Многие лишились имущества и привычных промыслов. Поэтому набег — это удачный способ решить экономические проблемы. Для многих степь — родной дом, а схватки с киргиз-кайсаками и разбойниками — привычное ремесло. Желающих набралось более двухсот человек. Также к сотне Касимова присоединилось столько же добровольцев из татар и других инородцев.

И наконец, башкиры. Бии племён усерган, бурзян и тамьян решили присоединиться к походу на старого врага. Они хорошо знают повадки киргиз-кайсаков и не дрогнут. С нами шли лучшие бойцы. Кстати, я установил с башкирами добрые отношения, и они неплохо помогали с проводом беглецов с Урала. И вообще, умные люди прекрасно понимают, что лучше дружить и торговать, чем воевать. Это Нуралы попутал берега, решив, что ему спустят очередную подлость. Нет. Я не чиновник, и предательства не прощаю. Но шанс у хана был.

Только перед операцией нам пришлось хорошо потрудиться. Много сил было потрачено на объединение нашего разнородного и разноязыкого воинства. Башкиры и казаки всё-таки иррегуляры. Понятия о дисциплине у них специфические. Но фон Шик при помощи офицеров крепости справился.

* * *

Удар пришёлся в самое уязвимое и гиблое для кочевников время. Киргиз-кайсаки не ждали нападения весной, ещё и в апреле. Это против обычаев степной войны, где набеги начинались летом, когда степь высыхала и кони приходили в порядок. Друг с другом кочевники предпочитали резаться осенью, когда скот нагулял жир и можно угнать стадо баранов или табун лошадей. Здесь в основном и воевали из-за скота или пастбищ. Потому Нуралы и старался дружить с Россией. Ведь для хана получалась двойная выгода. Русские могли не только дать ему убежище, но и помогали убрать из своих пределов неподконтрольные роды. А это обширные пастбища, где глава орды мог не опасаться за своё главное имущество. С запада его охраняла Оренбургская линия, с севера Орь помогала отлавливать разных удальцов, а восток уже держали сами младоордынцы.

Зимой кочевники собирались на зимовки, ставили кибитки плотно друг к другу, делая защитный контур, внутри которого находились юрты. Главное, они становились более уязвимыми для внезапного налёта, лишившись мобильности.

Но я переиграл киргиз-кайсаков дважды. Сначала мы обошли их с востока, перекрыв пути к отступлению. А ещё подловили орду в момент начала кочёвки. Многие пока собирались трогаться с места, но процесс уже начался. Огромная масса людей и скота двигалась фактически в наши сети.

Отряд шёл быстро, почти без остановок, и обрушился на становища в тот момент, когда те ещё толком не пришли в себя. У кочевников не было ни единого шанса. Десять пушек, заряженных картечью — это абсолютное оружие по местным меркам. При этом до артиллерии дело дошло не сразу. Мы начали её применять, когда Нуралы попытался оказать организованное сопротивление, собрав практически все наличные силы. Этим он нам даже помог: не пришлось бегать за ними по степи.

Но сначала было первое кочевье. Мы ударили по лагерю с двух сторон, сея смерть и панику среди людей. Спешившиеся солдаты стали прикрытием, не позволяя улизнуть большей части киргиз-кайсаков. Основной же удар нанесла наша кавалерия, рубившая всех без разбора, прикрываемая лучниками, уничтожавшими даже намёк на организованное сопротивление и стрелков противника.

Это была не битва. Битва предполагает хотя бы видимость сопротивления, намёк на сопоставимость сил. Здесь же случилось обыкновенное избиение — одни резали, другие падали. После первых же залпов и десятка убитых киргиз-кайсаки побежали. Пешие и всадники неслись в разные стороны, бросая кибитки, нажитое за многие годы имущество, а главное — свои семьи. Женщины и дети метались между юртами в поисках защиты или спасения. Но его не было. Я не приказывал специально убивать мирняк. Просто в ходе боя воинам было сложно остановиться. Кровь опьяняет.

Именно так мы и продолжили движение. Только степняки насторожились, и наш налёт стал неожиданностью всего для двух следующих кочевий. Но противник не представлял никакой угрозы. Больше всего меня волновали начавшиеся брожения среди отряда, особенно иррегуляров. Башкиры, казаки и татары несказанно возбудились при виде захваченных стад и трофеев. Глупые! Основная добыча — в ставке Нуралы. Именно обещанием будущих трофеев удалось убедить сошедших с ума от алчности воинов. Хорошо, что за нами шёл обоз, где хватало толковых людей и воинов. Они занялись в первую очередь скотом, начав перегонять его в русские пределы. Забавно, этим занимались пленные подростки из киргиз-кайсаков, которым пообещали сохранить жизни и не убивать семьи. Заодно пришлось послать гонца за подкреплением. Нужно больше людей и возов, чтобы утащить захваченное.

* * *

Через четыре дня Нуралы собрал силы и решил дать нам генеральное сражение. Разведчики сообщили, что враги резко повернули назад, а перед отступавшими пастухами начали собираться воины. По оценкам Касимова, хан сможет выставить не менее пяти тысяч сабель против наших шестисот. Однако у врага нет никаких шансов. И дело даже не в том, что половина противника — обычные пастухи. Хотя стрелять из лука или колоть пикой умеет любой кочевник. Дело в другом. Мы можем стоять в степи хоть до морковкиного заговенья. А киргиз-кайсакам надо рассредоточить голодный скот, который давно подъел в окрестностях даже прошлогоднюю траву.

Что можно сказать о сражении? Оно оказалось предсказуемым. Хан либо давно не воевал по-настоящему, либо понадеялся на тотальное численное превосходство. Может, его смутил перевес конницы в моём отряде. Мол, такие же воины, не лучше нукеров хана и его беев.

Но главной ошибкой коварного степняка стало отсутствие разведки. Он не знал о наличии у нас артиллерии, тем более в таком количестве. Поэтому мы спокойно заняли позицию у небольшого взгорка, упирающегося в берег Ори. По идее отряд сам лишил себя флангового манёвра. Плевать, главное — не показать пушки. А ещё фон Шик удачно скрыл особую группу, которая должна атаковать ставку хана. Она состояла из касимовцев и обычных казаков, вооружённых четырьмя пистолетами. Получилось что-то вроде рейтар с чудовищной огневой мощью для местных раскладов. В итоге задумка Вальдемара удалась. Как и второй сюрприз.

Самое забавное, что киргиз-кайсаки даже не подумали о какой-то хитрой тактике. Они просто навалились всей ордой на вагенбург, пытаясь засыпать его стрелами. Со стороны атака степняков выглядела страшно. По сути, получилась бестолковщина. Наши стрелки рассредоточились по периметру, посылая залп за залпом в плотные ряды конницы. Не пришлось даже прибегать к помощи кавалерии, прятавшейся за пехотой и ожидающей своего момента. Артиллеристы тоже затаились, прикрывшись щитами.

В итоге после двух попыток штурма орда откатилась и начала перегруппировку. Какой-то толковый военачальник у хана всё-таки был. Или сам Нуралы посчитал убитых и раненых, валяющихся перед нашими позициями. Хотя вряд ли. Не уверен, что он умеет считать.

Однако примерно через два часа, когда мы успели перекусить и спокойно перевязать своих раненых, противник активизировался. Немалая часть ордынцев спешилась, покатив вперёд кибитки, которые использовала в качестве движущегося щита. Наиболее боеспособная часть киргиз-кайсаков осталась конной и встала за спиной пехоты. Они либо ждали своего момента, либо контролировали, чтобы испуганные пастухи не разбежались. Что-то вроде заградотряда. Разумно, и спорить глупо. Мы ведь оседлали фактически единственный проход между Илеком и небольшой речкой Буртя. Только после таяния снегов любой ручей в степи превращается в бурный поток. Вот здесь обе речки и разная мелочь неплохо разлились, оставив слишком мало пространства.

Пока противник медленно наступал, мои ястребы, которые снайперы, показали своё мастерство. В такой ситуации сложно промахнуться, поэтому мы начали выбивать врагов с пятисот шагов. Не знаю, какой урон наносила пуля на такой дистанции. Но эффект я наблюдал в подзорную трубу. Степняки падали, а их товарищи начали волноваться. Только подготовленная европейская армия способна выдержать залп в упор. А перед нами обычные кочевники.

Зато я угадал насчёт конных воинов. Они начали усилено работать ногайками, успокаивая нервничающих пастухов. Некоторых паникёров пришлось даже зарубить. Пока всё шло по плану фон Шика. Надеюсь, киргиз-кайсаки и дальше будут предсказуемы.

Я решил в этот раз отказаться от охоты и просто наблюдал за происходящим, сидя на Вороне. Ага, том самом ахалтекинском жеребце, объезженном за зиму. Отличная лошадка! Никогда бы не подумал, что стану фанатом конной езды. Но сначала привык, потом втянулся, а затем начал находить в этом удовольствие.

Тем временем нападавшие приблизились на двести метров, и с их стороны полетели стрелы. Наши стрелки пока молчали. Только ястребы продолжали собирать свою кровавую жатву, уже сбив с коней трёх разряженных всадников.

Наконец наступил апофеоз. Степные стратеги не учли того, что с ними воюют по науке. Наши бойцы не только спрятались за возами. Мы заранее выкопали небольшой ров перед холмиком. Вот кибитки басурман и увязли. Началась суета: всё-таки врагов очень много, и они попытались перетащить телеги. Тут Вальдемар и скомандовал начать стрельбу.

Бах! Наши позиции заволокло дымом. Солдаты тут же схватили запасные ружья и выстрелили ещё раз. Не сказать, что залп нанёс чудовищный урон противнику. Но это физически. Морально мы уже победили, вогнав неприятеля в состояние паники. Только я не учёл, что не все киргиз-кайсаки — пастухи. В рядах воинов началось оживление, они снова заработали плётками, приводя толпу в чувство. И порядок удалось восстановить. Затем началось оживление, вызванное прибытием отряда басурман из пятидесяти человек во главе с мужиком, обряженным в блестящие доспехи. Да и большая часть его окружения выглядела похоже.

Нуралы, — пришла запоздалая мысль. Хан что-то коротко проорал и махнул в нашу сторону саблей. Постепенно началось движение. Пехота и кавалерия басурман выстроились в подобие колонн, больше похожих на длинные кляксы. Прошло ещё немного времени, под непрекращающимся огнём младоордынцы отодвинули кибитки и с воплями ринулись на возвышенность. По флангам пехоты шла конница. Зря они так. Это ошибка. Причём двойная. Неужели никто не доложил хану о битве у Домбаровки? Мы ведь применили одинаковую тактику.

— Аааа!!! — орали тысячи злых и испуганных людей.

— Бах!!! — рявкнули в ответ восемь единорогов.

Мне сложно передать словами звуки, которые издала толпа, чья атака буквально захлебнулась в крови. Визги, завывания, стоны. Ещё и жалобный плач раненых коней. Всё перемешалось. Дополнительный шум производили стрелки, продолжавшие методично уничтожать противника.

— Бах!!! — новый залп орудий.

В ответ — такая же порция нечеловеческих звуков. Просто толпа потеряла человеческий облик, превратившись в визжащую и стонущую биомассу. Навожу на неё подзорную трубу. Зрелище жуткое! Первые ряды наступающих превратились в жуткое месиво из кусков человеческих и лошадиных тел. Всё-таки картечь в упор со ста пятидесяти метров — это ужас! Потом был второй залп, в плотные ряды, подпираемые сзади. Третья порция картечи просто закончила сегодняшний бой.

Вернее, начала заключительную часть. Ведь у нас был небольшой подарок. Когда толпа обезумевших людей понеслась назад, занервничала и ставка во главе с ханом. Нуралы чего-то прокричал, помахал саблей и развернулся в сторону стойбища. Правильно, через сто метров его ждала засада из двух единорогов, притаившихся в зарослях. Орудия рявкнули, буквально сметя несколько десятков всадников. Там били в упор метров с пятидесяти.

— Пора! — перед выстрелами скомандовал фон Шик, подав знак трубачу.

Тот затрубил, перекрывая звуки боя, и наша кавалерия, включая засадный отряд, ринулась в атаку.

Теоретически противник превосходил нас в несколько раз. Может, поэтому наиболее подготовленные воины Нуралы не побежали. Они готовились к рубке, но снова просчитались. Мои всадники остановились перед врагом и дали несколько залпов из пистолетов в упор.

Этого хватило. Организованное сопротивление киргиз-кайсаков закончилось. Даже нукеры превратились в бегущее стадо.

Чего говорить о пастухах. Они дружной толпой бежали от вагенбурга, падая от ружейных и артиллерийских залпов. Победа! А ещё свершилась моя месть. Такие долги оставлять нельзя. И плевать на последствия.

Дальше началась вторая часть операции. Артиллерия била поверх голов, сея смерть в толпах бегущих, поменяв картечь на ядра. А казаки, башкиры и татары налетали с флангов, рубя беглецов без разбора. Людей резали как скот на бойне — споро, привычно, без лишних движений и мыслей. Но это только начало. Вскоре иррегуляры ворвутся в кочевье, где начнётся форменный геноцид. У обеих сторон хватает многолетних обид, чтобы не жалеть баб и детей.

Поэтому мои солдаты в добивании орды не участвовали. Это не их война, а свою работу они сделали. Пусть занимаются ранеными и хозяйственными работами.

Я же в сопровождении алексеевцев отправился посмотреть на происходящее. Это моя прямая обязанность, нечего взгляд отводить. Именно такой итог я и ожидал.

Пленных не брали. Кто сбежит — скатертью дорога. Большая часть подохнет от голода. Какая польза от пленного кочевника? Он сожрёт твои припасы, потребует за собой ухода, отвлечёт от дела солдат. Ещё сбежит при первой возможности, уведёт коня, а может, и не одного. А если его отпустить, то вернётся с отрядом мстителей, когда немного придёт в себя. Поэтому никакой жалости. Только расчётливая жестокость. Ничего личного, это война на уничтожение.

Когда основные силы противника были рассеяны, иррегулярная конница ворвалась в кочевья. И там началось самое страшное. Убивали всех подряд. Детей, ещё не понимающих, что происходит. Женщин, пытавшихся прикрыть собой младенцев. Стариков, которые уже не могли бежать и не способны защищаться. Я спокойно смотрел на происходящее, понимая, что не могу остановить избиение. Сразу пришла предательская мыслишка. Как я буду дальше спать? Ведь мне каждую ночь будут являться разрубленные пополам грязные дети и воющие женщины, раздирающие лица грязными ногтями. Понимаю, что это политическое деяние, но я с трудом сохранял невозмутимость.

Позже выяснилось, что Нуралы погиб в артиллерийской засаде. Весомая часть его окружения тоже была разорвана картечью. Что внесло дополнительную панику в ряды врага. Хотя куда уж больше? Однако после гибели лидеров орда просто прекратила существовать.

Но перед несколькими группами бойцов стояла ещё одна задача. Надо было полностью уничтожить ханский род. Я не настолько жесток, чтобы алкать крови детей и юношей. Здесь обычный расчёт. Нам нужен бардак, и чтобы киргиз-кайсаки не смогли быстро выбрать нового правителя. Хотя объективно Малая орда прекратила своё существование и вскоре разобьётся на несколько родов. Или её окончательно добьют адайцы. Есть такой сильный род, кочующий у Каспия. Возможно, лет через пять возникнет новое племенное образование. Только уже восточнее и южнее. Эти земли я никому не отдам.

Поэтому ханских детей и внуков бойцы начали истреблять в первую очередь. Кого-то нашли сразу, других поймали позже, при попытке скрыться в прибрежных камышах. За самыми ушлыми пришлось посылать отряды ликвидаторов. Времени у нас хватало, можно спокойно добивать раненых, сортировать трофеи и сгонять скот. Мы оставили несколько десятков семей пастухов для обслуживания захваченных баранов и коней. Уж слишком их было много.

К вечеру первого дня всё было кончено. По крайней мере, основная часть. Утихли крики и выстрелы. Только конница ещё добивала раненых, ориентируясь на их стоны. Я приказал больше не жестить и прекратить убийства. Пленных согнали в несколько загонов. Нам ещё нужна рабочая сила. Ну, и многие воины решили удовлетворить похоть или сбросить напряжение. Поэтому в лагерь иррегуляров затащили упирающихся девок, где их насиловали. Мне тоже предложили вшивую красотку с жирными волосами, но доброхотов сразу послали лесом. Благо солдатский лагерь расположился дальше и не видел происходящего. Хотя, может, мужики тоже отдохнули. Предпочитаю не лезть в такие вопросы.

Ночь прошла скомкано. А на рассвете передо мной предстала страшная картина.

Трупы убитых — взрослых мужчин, женщин, стариков и детей, а также павших лошадей — покрыли степь на километры во все стороны. Они лежали там, где их настигла смерть. У потухших, ещё хранящих тепло костров, или разбитых кибиток, у пересохших ручьёв. Степные хищники и птицы уже собирались на невиданный пир. Орлы кружили в высокой синеве, терпеливо выжидая, когда можно будет спуститься. Волки серыми тенями бесшумно скользили вдалеке. Шакалы и лисы сбегались со всей округи. Трусливые, но наглые, когда дело касалось поживы. У падальщиков началось пиршество, какого они не знали никогда. Возможно, за всю историю этих мест здесь не убивали столько людей.

«Всё ради России», — успокаивал я себя, глядя на очередные детские и женские трупы. Я повторял это как мантру, или заклинание, которое должно заглушить голос совести, поднимающийся из самых глубин души. Эти кочевники — враги России и наших людей. Если их не уничтожить сейчас, то в будущем придётся проливать кровь русских солдат, когда империя раздвинет границы.

И всё же в глубине что-то щемило. Я ведь не сумасшедший, просто так сложились обстоятельства. Но одно дело — убивать вооружённых мужчин в бою. И совсем другое — видеть бездыханные тела детей, которых зарубили в спешке, потому что некогда было разбираться, кто есть кто. Вот я и гнал от себя эти мысли, отмахивался от них, как от назойливых мух. Сейчас нельзя позволить себе слабость. Вон Рязанцев уже закатил истерику, заявив, что он не мясник, а я просто чудовище. Не мог подождать до возвращения. Идиот! Дело не в моих чувствах, а в обстановке. Мы на войне, с небольшим отрядом, а вокруг тысячи врагов, пусть и разбежавшихся. Нам ещё гнать к себе огромные стада. Мне ещё бунта солдат или казаков не хватало. Но было неприятно. Поручик бил словами прямо в сердце.

А потом мои люди нашли загон. Это был огороженный кибитками и телегами участок степи, нечто вроде вольера для скота. Только там содержались русские рабы — девушки и юноши. Их держали в страшной тесноте, без нормальной еды и чистой воды. Скорее всего, не успели отправить на невольничьи рынки Хивы и Бухары до зимы. Там за русского раба платят хорошие деньги. Хотя судя по животам девиц и их состоянию, киргиз-кайсаки практиковали групповые изнасилования.

Когда началось нападение, кто-то отдал страшный приказ. Мне так и не удалось найти этого человека. Даже пытаемые дети Нуралы и его ближники были не в курсе. Они назвали несколько имён, которые я запомнил. Только всех русских пленников казнили. Прямо в загоне им перерезали горло или закололи пиками. Беременных девок тоже не пощадили.

Я помнил тот момент, когда подошёл к загону. Всё до мельчайших подробностей. Обычно стараешься забыть такое, но почему-то память фиксирует увиденное с фотографической точностью. Земля была чёрной от крови, а в жидкой грязи утопали сапоги. Тела лежали вперемежку, друг на друге. Молодые женщины, почти девочки, с распущенными, слипшимися от крови волосами. Парни с ещё не успевшими огрубеть, по-мальчишески мягкими лицами. У некоторых глаза были открыты, и в них застыл ужас. Там была такая бездна отчаяния, что мне стало дурно, к горлу подкатила тошнота. Одна из девушек, самая молодая, лет тринадцати-четырнадцати на вид, так и застыла с протянутой вперёд рукой, словно пыталась защититься от ножа, отвести удар. Её пальцы были сломаны. Она боролась! До последнего!

В тот момент все сомнения и мнимые угрызения совести исчезли. Испарились. Сгорели дотла. Я почувствовал не просто гнев, а ледяную, всепоглощающую ярость, не имеющую ничего общего с обычными человеческими эмоциями. Просто тогда во мне не осталось ничего человеческого. Ещё я увидел предел жестокости и понял, что по эту сторону — варвары. Есть зло, которое нельзя простить, и есть поступки, которые нельзя оправдать никакими обстоятельствами. Никогда.

Работорговцам нет прощения. Их надо изводить под корень, выкапывать из нор, как тараканов, и давить сапогом, пока не перестанут шевелиться. Не просто убивать, а искоренять само явление, выжигать калёным железом, пока от этой заразы не останется и следа. Потому что торговать людьми — значит отрицать их право жить и называться человеком. А человек, отрицающий это, сам не человек. Он зверь — голодный, хищный, опасный. И с ним надо обращаться соответственно. То есть уничтожать, чем я и займусь в ближайшие годы. Времени и денег у меня хватает. Надо будет, найду выблядков хоть в Хиве, хоть в Кашгаре. А ещё я буду бороться с рабовладельцами в России. Пусть нельзя сломать систему, но можно отрезать чьи-то головы, потерявшие разум от безнаказанности.

— Вальдемар, — поворачиваюсь к бледному словаку, чьи глаза полыхали от ненависти к убийцам. — Оставь необходимое количество пастухов, остальных — под нож. Мне без разницы, дети это или женщины. А ещё объяви башкирам и казакам, что я заплачу по десять копеек за ухо киргиз-кайсака. Только проследи, чтобы они не трогали уже убитых, а искали беглецов. И ещё сообщи, что деньги будут выплачиваться только за левое ухо. Исполняй.