Глава 16

Вечера в библиотеке стали для нас с Эдвардом чем-то вроде ритуала. Тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и редкими репликами, создавала уютную атмосферу, в которой оба чувствовали себя спокойно.

Я всё чаще замечала, как мои мысли вращаются вокруг Макгрегора, даже когда я, казалось, была поглощена чтением. Меня притягивало всё: его спокойствие, ум, даже его немногословность. Я ловила себя на том, что ищу его взгляд, когда он углублён в бумаги, или улыбается своим мыслям, когда он, не отрываясь от работы, хмурится, задумавшись.

Мы часто засиживались допоздна. Иногда читали каждый свою книгу, иногда беседовали о прочитанном. Бывало, что Эдвард занимался делами за массивным дубовым столом, а я листала свои любимые справочники по ботанике — он предоставил мне их все.

Особенно меня восхищали гербарии, которые Эдвард собирал с такой тщательностью. Каждый лист, каждый цветок был аккуратно закреплён на плотной бумаге, подписан изящным почерком. Я проводила пальцами по страницам, представляя, как он собирал эти растения, сушил их, а потом с любовью оформлял. Это было не просто увлечение — это было искусство. И в этом искусстве я видела его душу: педантичную, но глубокую, скрывающую за строгостью нежность.

Листы были распределены в строгом порядке по видам и семействам, переложены тонкой промасленной бумагой для сохранности. Всё это хранилось в роскошных кожаных папках с золотым тиснением.

Признаться себе в том, что я неравнодушна к Макгрегору, было несложно — у нас оказалось так много общего: любовь к растениям, науке, искусству. Но как признаться в этом ему? Да и нужно ли было это нам обоим? Теряя голову, я совершенно забывала о той ситуации, в которой находилась.

Однажды, когда мы сидели в библиотеке — он проверял какие-то документы, а я рассматривала его гербарий — я решилась задать вопрос, который давно не давал мне покоя:

— Эдвард, почему вас называют душегубом? Откуда эта дурная слава?

Наверное, мой вопрос прозвучал резко и неуместно в благодатной тишине вечера. Как минимум неожиданно. Я почувствовала на мгновение себя Дугальдой. Однако, вопрос уже прозвучал и оставалось только дождаться ответа.

Макгрегор отложил перо и нахмурился:

— Так уж сложилось. Пустые сплетни, не более. Если вы не верите им — то какая разница?

Это было резонно. Однако, меня разбирало. Раз уж я решилась спросить…

— Нет, расскажите мне правду, — настаивала я. — Вы должны довериться мне так же, как и я вам.

— А так уж ли вы доверяете? — с ноткой горечи усмехнулся Эдвард.

После долгого молчания он начал свой рассказ:

— Когда я вернулся после учёбы, меня считали прогрессивным ученым, новомодным медиком. Я был популярен. Однажды меня пригласили двое коллег-лекарей к одному знатному богатому вельможе. Они были в затруднении в ходе лечения. Приехав, я понял, что больной не жилец — оставалось только облегчить его последние часы.

Эдвард замолчал, его взгляд стал далёким, словно он снова видел перед собой ту комнату, того человека, чью жизнь уже нельзя было спасти.

— Те лекари взяли оплату и уехали, оставив меня одного. Я остался с умирающим до конца. А потом… они распустили слухи. Что это я якобы не смог его вылечить. Что это я виноват в его смерти. Люди поверили. И прозвище «душегуб» прилипло ко мне.

Я слушала, затаив дыхание. Мне стало больно,так больно за него! Я представляла, как он, такой гордый и принципиальный, столкнулся с несправедливостью, как его репутация была разрушена из-за чужой подлости.

— Но король… король не поверил этим слухам, — продолжил Эдвард. — Он ведь не глуп, его величество. В каком-то смысле тоже весьма прогрессивен. Любил общаться со мной обо всяких новшествах науки и даже цветоводства. А может, потому что на вельможу того ему было наплевать. И потому меня продолжали принимать при дворе. Но я… я устал. Устал от косых взглядов, от шёпота за спиной. Я решил уйти. Посвятил себя цветам. Они не судят, не предают.

Я не смогла сдержаться. Подошла к нему сзади и обняла, прижавшись щекой к его спине. Мне хотелось сказать что-то, что могло бы утешить, но слова казались ненужными. В этот момент я просто хотела, чтобы он почувствовал, что он не один.

Эдвард замер, словно не ожидая такого порыва. Но через мгновение его рука легла поверх моей, сжав мою ладонь. Он обернулся и, казалось, хотел сказать что-то, но слова как будто застряли в горле и Эдвард закашлялся.

Я поняла, что позволила себе, и вспыхнула.

Пробормотав невнятные извинения, выбежала прочь в тёмный коридор. Господи, я же только что повисла у него на шее!

Нырнув в постель, я зарылась головой в подушки, как будто это могло спрятать меня от самой себя.

Утром Эдвард уезжал во дворец на несколько дней. Я проснулась рано. Или вообще не спала? На рассвете, перестав бороться с бессонницей, я прислушивалась в звукам извне: мне хотелось проводить Эдварда хотя бы взглядом из окна.

Однако, наверное, я всё же задремала и пропустила этот момент. Услышав голос во дворе и тихое фырканье лошади, я подбежала к окну.

Вместо Эдварда я увидела, как Томас выгуливает по двору белую лошадь. Та прихрамывала. Меня охватило лёгкое разочарование. Впрочем, может даже к лучшему…Пока Эдвард будет в отъезде, забудется мой порыв — как я обняла его вчера вечером.

Я наблюдала за Томасом и хромающей лошадкой. И тут внезапно моё сердце сжалось. Я вспомнила ту ночь в замке, когда незнакомец усадил её на… белую лошадь и помог выбраться. Лошадь была белой! Подозрения, которые уже, казалось, совсем погасли, вновь вспыхнули с новой силой.

Я сбежала по лестнице, кутаясь в халат, и подошла к Томасу.

— Доброе утро. Лорд Макгрегор уехал уже? Какая милая лошадка. Что с ней случилось? Она хромает, как будто — я старалась говорить небрежно. Однако, наверное, голос меня выдавал: я и сама это слышала.

Томас расплылся в улыбке простака. Впрочем, этим меня было уже не провести.

— Бегония поскользнулась на мокрой траве. Ничего серьезного, госпожа.

Но я не собиралась отступать.

— А где именно это произошло? — продолжала я допытываться, дрожа от утренней свежести.

Томас, продолжая улыбаться, развёл руками и, ничего не ответив, увел Бегонию прочь.

После этого разговора мне стало тяжело на душе. Рядом не было Эдварда, который мог развеять мои сомнения, и я решила погрузиться в работу над горкой до его приезда.

А ещё я взяла за привычку приходить к Бегонии по вечерам, принося ей яблоко или булочку. Гладила её и задавала свои вопросы — как будто она могла мне ответить. Обычно на конюшню меня сопровождал Гладиолус. Знал, что ему тоже что-нибудь перепадёт.

Перед сном я каждый день заходила в библиотеку, где мы с Эдвардом проводили вечера. Я садилась в его кресло, представляя, что он здесь, рядом. Я и скучала, и тревожилась.

«Он вернётся и развеет все мои сомнения, как обычно. Ну мало ли на свете белых лошадей!»

Мне представлялись их целые табуны, этих лошадей. Любая из них могла умчать меня из дворца. Не Бегония, нет. Она просто поскользнулась на мокрой траве.

Я сидела так и думала, думала без конца в кресле Эдварда.

И только после того, как ко мне сюда заглядывал Томас со свечой в руках в своём смешном колпаке, шла спать.