38 глава

Влюбиться за неделю? Не верила в такое, но оказалось, что на практике вполне возможно. Влюбиться и знать, что ничего не получится — бывает и практикуем это в жизни. Влюбиться и не показывать вида, что изнываешь от тоски, уже рыдаешь горькими слезами от предстоящей разлуки? Именно этим я и занималась последние три дня.

Я улыбаюсь. Шире, жизнерадостнее, делаю вид, что безумно счастлива окончанию этого странного отпуска, который перевернул мою жизнь с ног на голову. Я сумею его обмануть и обмануть себя на время, что будет потом со мной, его не касается.

— Твой билет, — я ненавижу этот билет всей душой. Хочу разодрать в клочья его билет со своим и навсегда остаться в чудесной Мексике.

— Отпуск прошел замечательно, — сложно улыбаться, когда сердце разрывается на части. Герман на мгновение поднимает на меня глаза, оторвавшись от своего телефона. Я хочу быть его телефоном, чтобы его пальцы не спеша прикасались ко мне, а задумчивый взгляд скользил по мне.

— Надеюсь, удовлетворил свое «хочу», больше не будешь врываться в мою жизнь, — нужно как можно больше иронии и язвительности, не показывать насколько сложно дается это чертово расставание. А еще лучше, просто замолчать и делать вид, что ждешь-не дождешься, когда объявят посадку. К моему счастью, первая вылетаю я. Не мне смотреть вслед, не мне придется стоять в зале ожидания и провожать глазами самолет.

Хочется спросить: «Ты будешь по мне скучать?». Хочется заглянуть в его глаза и увидеть сожаление о том, что наши жизни никогда не пересекутся в одной плоскости. Хочется услышать: «Ты лучшее, что случилось в моей жизни». Но ничего этого нет, он усмехается и молчит.

Кусаю изнутри щеку, пытаюсь на него не пялиться, а не получается. Смотрю до рези в глазах, стараюсь по максимум запомнить его таким красивым, отдохнувшим, загорелым. Мои губы, руки будут помнить гладкость и вкус его кожи. Тело будет помнить его тело. Я научусь дышать без его дыхания. Люди ведь живут на искусственном аппарате.

— Влюбленность пройдет, — он произносит это тихо, я не сразу понимаю, что он говорит. Моргаю, осмысливаю его слова, втягиваю в себя воздух сквозь зубы. Он читает меня, как книгу? Умеет понимать чужие мысли?

— О какой влюбленности ты говоришь? — насмешливо приподнимаю бровь, силясь сохранить презрительное выражение лица. — Тебя любить, значит заранее обречь себя на смерть. Оно мне надо?

— Не надо, — потирает пальцем свои губы, все так же не смотрит на меня, всем своим видом показывая, как ему скучно сейчас находиться в аэропорту. Злюсь на его спокойствие, злюсь на свои ненужные чувства.

Любовь? Усмехаюсь. Когда-то иронизировала над Дианой, потом молча завидовала ее счастью. Я тоже хотела любить так, чтобы весь мир сошелся на одном человеке и ничего больше не нужно было. Хотела, чтобы меня любили так сильно, что за любой косой взгляд убить готовы были. Видимо, Вселенная как-то не так поняла мои желания.

— Если Ясин опять появится на горизонте, можно будет сообщить о том, что акций у меня нет? — смотрю на Германа, он не реагирует. Кажется, вообще не слушает меня.

— Наверное, стоит подумать над его предложением, — глухо бормочу себе под нос.

— Будешь полной дурой, если согласишься. Тимур не тот человек, который тебе нужен, — устремляет на меня тяжелый взгляд цвета стали, такой же резкий и острый, как нож. Брови немного сведены, уголки губ опущены.

— Ты тоже не тот, кто мне нужен… и Волхов тоже, — об Олеге вспоминаю в последнюю минуту. — Найду себе американца, рожу четверых деток и забуду всех вас, к чертовой матери. Особенно тебя! — эмоции берут надо мной вверх. Эмоции выходят из-под контроля. Эмоции заставляют меня обнажиться перед ним.

Тяжело дышу, стискиваю кулаки, пытаюсь выровнять дыхание. Герман опускает взгляд куда-то мне на грудь, потом вновь возвращается к глазам. Как бы мне хотелось узнать, о чем думает. Может быть сдерживает себя в ответном признании? Мысленно хохочу во весь голос. Наивная дура.

Он смотрит так, словно размышляет, забыть эту смертную с душой или прихватить ее слабую душонку с собой, оставив корчиться в агонии боли без анестезии.

Его нельзя любить. Его невозможно любить. Он и не заслуживает любви. Ни моей, ни другой. Он должен быть обречен на вечное одиночество за свои деяния, за свои недобрые мысли. Убийцы не заслуживают нормальных чувств. Не заслуживают….

Я могу бесконечно себе это твердить, уговаривать себя переболеть им, как ветрянкой, один раз и навсегда. Могу, но при этом прекрасно осознаю, что иммунитета не будет. При повторном заболевании, я вновь пройду все круги ада, которые мне в скором будущем предстоит преодолеть.

Герман медленно приподнимает уголки губ, тянет их. Вижу ироничную улыбку. Серые глаза превращаются в расплавленное серебро, как капельки ртути, взгляд скользит по моему лицу. Замирает сначала на губах, опускается ниже. Взволнованно дышу, проклиная местную жару и свою реакцию на его взгляд. Тело наполняется томлением, между ног возникает жар, который мощным потоком с кровью несется сначала к сердцу, потом в голову.

Мне не хватает воздуха, поэтому я открываю рот, закрываю, все равно задыхаюсь. Он все смотрит, сводит меня с ума, мое персональное безумие. Если бы была возможность вернуться назад, в тот день, где в зале заседания наши глаза встретились, что-то изменила? Не знаю. Сумела бы я себя как-то обезопасить? Не знаю. На любой вопрос отвечу, что не знаю.

— Объявили твою посадку, — произносит Герман, я слышу его среди шума аэропорта, разговоров пассажиров, визгов детей. Я киваю головой, но не двигаюсь.

Мне нужны эти несколько минут, чтобы наполнить себя им до краев. Я безумно хочу прикоснуться к нему, ощутить под ладонью жар его кожи. Хочу прикоснуться к его губам, чтобы одинокими ночами вспоминать их вкус, трогать свои губы, вспоминать, как трогал он их языком, пальцами.

— Ненавижу! — шевелю губами, серые глаза вспыхивают, ухмыляется.

Пожалуйста, Господи, пусть поверит!

Встаю с кресла, берусь за ручку своего чемодана. Первый шаг самый трудный, но мне нужно его сделать. Сложно учиться заново ходить, когда одну конечность тебе отрезали. Все по-новому, мир вокруг кажется новым, да ты сам внутри уже другой.

— Марьяна! — он хватает меня за локоть, когда я с трудом совершаю три шага от него. Хватает грубо, разворачивает к себе. Не успеваю совладеть со своим взглядом, смотрю на него затравленно, потерянно и с гребанной надеждой на чудо.

Обхватывает мое лицо ладонями, прижимается сухими губами к моим сомкнутым губам. На секунду дает мне шанс вырваться, поняв, что я не собираюсь никуда от него бежать, собственнически вторгается в мой рот своим языком.

Жмурюсь, сильнее стискиваю ручку чемодана одной рукой, крепко сжимаю рубашку у него на груди другой. Поцелуй-отчаянье. Поцелуй-прощание. Как засохшее растение в пустыне, внезапно получившее несколько капель родниковой воды, жадно впитываю в себя наш безумный поцелуй. Чем дольше он длится, тем сильнее я хочу, чтобы он не прекращался. Хочу остановить время, застынь и никогда его не оставлять.

Но всему рано или поздно приходит конец. Наш отпуск завершается, как и этот неожиданный поцелуй. Первым отстраняется Герман. Смотрит в глаза бесстрастно, почти равнодушно. Это задевает. Это режет без ножа.

Умоляю глазами его оставить при себе. Ненавижу себя за эту слабость. Он не поддается моим молчаливым мольбам, убирает руки с моего лица, тепло его ладони все еще хранится на моих щеках.

Хочется его ударить. Хочется накричать на него. Хочется хоть что-то сделать, лишь бы не смотрел на меня холодно и отчужденно. Его губы растягиваются насмешливую улыбку.

— Тебе пора, — кивает головой в сторону, куда мне следует идти.

— Ты прав, — мой голос звучит хрипло, с огромными усилиями выдавливаю из себя сначала смешок, потом тяну губы в пренебрежительной улыбке. Меня даже хватает на то, чтобы задрать подбородок вверх и с достоинством оставить за спиной Германа. Я до последнего чувствую его взгляд на себе. До последнего глупо надеюсь, что сейчас вновь окликнет, вновь схватит и прижмет к себе. Скажет, что никуда меня не отпустит и жизнь ради меня изменит.

Через двадцать минут самолет отъезжает от терминала. Через десять минуту самолет взмывает в небо и летит в сторону США. В этом самолете нахожусь я, давясь беззвучными рыданиями.