Глава 22. Дела житейские

Аннушка сидела за учительским столом и прислушивалась к гомону ребят, которые использовали время перемены в полную силу. Четверть часа не так уж и много, нужно успеть побегать возле школы, обсудить насущные и очень важные дела, выяснить, кто смелее, сильнее, быстрее, и, наконец, доучить то, что было задано на дом и по какой-либо причине дома не выучилось.

Аннушка потёрла руку, зачем-то пересчитала треугольники на обоих Знаках, хотя и без того знала их число. Шестнадцать. До конца срока осталось шестнадцать дней. А ещё ничего не сбылось, не исполнилось. Михаил Арсеньевич говорил, что не нужно ничего специально делать, искать, придумывать. И беспокоиться не нужно. Всё само случится. И непременно в её пользу. Папенька вот сразу уверился в грядущем успехе. Ольга тоже. Но у Аннушки не беспокоиться не получалось. А если не случится? Если ошибся дедушка?

«А может, и вовсе обманул?» — пришла запоздалая мысль. Аннушка тряхнула головой, изгоняя неуместные уже опасения, и попыталась отвлечься на другие проблемы. Например, на Ольгины.

Андрей Дмитриевич вчера так и не пришёл с Ольгой объясняться. Сестра вначале ждала, прихорашивалась, щебетала радостно, Аннушкины приключения смаковала. Но во второй половине дня, когда родители вернулись со службы из храма и в усадьбу началось настоящее паломничество со стороны соседей, Ольга заметно приуныла. А после визита сестёр Веленских и вовсе в своей комнате заперлась, и до глубокой ночи оттуда доносились душераздирающие рыдания. Как у Веленских получалось в таком количестве выливать на головы окружающих помои под видом елея, для Аннушки оставалось загадкой. Но справлялись они с этим отменно. Вчера после их визита даже у папеньки глаз задёргался и маменьке нюхательная соль понадобилась. Что уж про Ольгу говорить?

— Ох и жалко её, бедненькую! — раздался под окном звонкий девичий голос, словно в ответ на мысли о сестре.

Аннушка прислушалась. Иной раз из ребячьей болтовни много чего интересного узнавалось. Вот тех же Архипа с сёстрами можно вспомнить. Они ведь в школу в учительские комнаты не сразу переехали, а после того, как Аннушка на перемене один разговор услышала.

Что тогда мальчишки обсуждали? Дни недели? Кому какой день больше нравится. Кому-то был по нраву третейник. В этот день родители отправлялись на утреннюю службу, ребят обычно не брали. Трёхликий — бог степенный, мельтешения, суеты, гомона не любит, до разговоров с ним дорасти ещё нужно. Так что в его день в храме в основном взрослые собирались, уходили рано утром, а ребятня тем временем могла и подольше в кроватях понежиться. Простой люд до сих пор считал, что в этот день до полудня ни за какие дела браться нельзя, иначе всё в пустое уйдёт. Скотину, конечно, обихаживали, но больше — ни-ни. Готовили с вечера, убирались накануне, те, кто на службу не шли, могли подольше поспать. Ребят никто не гонял, не строжился. Неудивительно, что третейник у многих любимым днём оказался.

Шестица тоже популярностью в ребячьей среде пользовалась. Вставать, конечно, приходилось до рассвета и все дела до полудня переделывать, зато вечер — свободный. Поиграть с друзьями подольше можно, взрослые-то, по большей части женщины, на вечерней службе Шестиликую прославляют. А дети да мужики их отсутствием пользуются. Одни шалят чуть больше, вторые — могут чарку-другую браги себе позволить, пока жена не смотрит. Много не пили, работу на следующий день никто не отменял, но для веселья да отдыха — принимали.

А вот девятину никто почти не любил, хотя и отдыхать полагалось весь день. Во-первых, большинство детей именно в этот день родители в храм вели. Кого утром, кого днём, кого — вечером. Нужно было надевать нарядную, чистую одежду, вести себя тихо, слушать отца Авдея. Во-вторых, девятый день недели — день поста. Голодать обычно не голодали, но про вкусности да разносолы можно было забыть. Ну и в-третьих, это был день подведения итогов и многие из детворы получали воздаяние за дела недельные. Кого-то хвалили, кого-то журили, иным розги выписывали. Ну если вспомнить, кто тогда под окнами сидел, то сразу становилось понятно, что хвалили их в этот день редко. Так что не жаловали сорванцы девятину.

Кто из ребят тогда Архипа стал подначивать, Аннушка уже и не помнила. Зато помнила, что именно тогда осознала, что дети иной раз могут быть очень жестокими в своих словах. Хотя до взрослых с их делами им далеко.

— Да у него нет любимого дня! — гоготали они.

— Конечно нет! Голытьба! Он всю неделю за корку хлеба спину гнёт, а в третейник и в шестицу ему только полкорки достаётся. Он ведь всего половину дня работает!

— А в девятину они всей семьёй голодные и злые ходют! Дядька Игнат норову крутого, у него одна заповедь — кто не работает, тот не ест!

— И по заднице розги выписывает всегда! Уж так старается! От души хлещет! Аж у нас во дворе свист да хлопки слышно!

— А тётка Аксинья их на все службы таскает! Весь выводок! Ни поспать, ни поиграть!

Многое тогда из детских выкриков Аннушка о жизни своих подопечных узнала. А на следующий день отправилась к тётке сирот и предложила их в школу переселить. Дескать, школе ночью сторож нужен, и истопник требуется, да и по уборке помощница бабке Марье не помешает. Аксинья посмотрела на Аннушку равнодушным блёклым взором, пожала костлявым плечом, рукой махнула, и в тот же вечер Архип, Лиза и Дуняшка в пришкольную квартирку переехали. К родным, конечно, бегают, по хозяйству помогают, но живут с той поры отдельно и кусок хлеба с кружкой молока всегда имеют.

Аннушка вздохнула над воспоминаниями и ушки насторожила. В этот раз под окном девочки беседу вели. Охали, всхлипывали, возмущались.

— Ты кого бедненькой называешь, убогая? Княжну? Нашла бедненькую! Да она на золоте ест! Из серебра пьёт!

— Сама ты убогая, коль благополучие золотом да серебром меряешь! — раздался в ответ дрожащий от возмущения голос. — Забыла, что отец Авдей говорил?

— Блаженная ты! Как есть блаженная, — продолжал насмешничать второй голос.

Раздалось дружное хихиканье, которое прервал третий девичий голосок:

— А мне тоже княжну жалко. Лизка правильно говорит! У меня тётка родная у Невинской работает. Уж она порассказывала, что княжна второй день убивается. Любимец ведь это её был! Я сразу о Ваське своём подумала. Помните? По зиме пришиб кто-то. А уж какой он у меня ласковый был, мурлыка такой, мышелов отменный. До сих пор сердце щемит. А ты, Груня? Снежка своего вспомни! Сколько ты по нему слёз пролила?

Дружное хихиканье сменилось не менее дружным всхлипыванием.

Аннушка попыталась сообразить, о чём идёт речь. По ком может второй день убиваться одна из дочек Невинской? На празднике ни одна из них горюющей не выглядела. Что-то потом произошло? Вряд ли серьёзное. Иначе сама княгиня тоже бы горевала, а о ней молчат. Подумала-подумала, посмотрела на часы — до урока оставалось минуты три — да и выглянула в окно со словами:

— По какому поводу слёзоразлив?

Девчонки засмущались, зашмыгали носами, стали судорожно утираться, кто платком, а кто и попросту — рукавом.

— Да они котов жалеют! Пискуньи! — сообщил младший сын старосты.

Плотно сбитый мальчишка стоял неподалёку и ухмыляясь хрустел незрелым тёмно-зелёным яблоком кислющим даже на вид. Сок брызгал во все стороны от каждого его укуса.

Ответные выкрики со стороны девочек не заставили себя долго ждать.

— Сам ты пискун!

— Кто бы рот разевал?!

— От нюни слышим!

Аннушка решила брать разговор в свои руки. Разошедшиеся девчонки и побить обидчика могли.

— Котов, говоришь? Но ведь это хорошо, что жалеют. Слабых жалеть — правильно. Плохо, что повод к жалости есть. Случилось-то что?

Мальчишка выкинул в кусты огрызок и важно, явно подражая манере отца, заговорил:

— Жалеть-то, может, и хорошо. Только жалеть не словами, а делами нужно. А эти? Так, воду льют — себя тешат.

Девочки вновь зароптали, но паренёк не спешил замолкать.

— Мне, может, моего Мавку тоже жалко! Его кошкодав ещё весной придавил! Я ж слёз не лью, не причитаю! Я, между прочим, почти месяц кошкодава по ночам выслеживал! Покуда батя меня самого не поймал и за ухи не оттаскал. Ну ничо! Зря кошкодав два дня назад на княгининого кошака руку поднял. Княжна горюет, слёзы льёт. И эти дурёхи туда же. Теперича его точно споймают! Говорят, его поимкой сам уездный заседатель занялся! От него не уйдёт! У нашего уездного заседателя руки крепкие…

На последних словах оратор, морщась, потёр затылок с таким видом, будто на собственном опыте и именно этим местом оценил крепость заседателевой руки.

Аннушка растерянно хлопала глазами. Пришибленные коты? Кошкодав? Заседатель? Ну, положим, заседателя с крепкими руками Аннушка знала. Андрей Дмитриевич. Тот самый, которого так и не дождалась вчера Ольга. Но при чём здесь коты? Придавленные… И княгиня? Вспомнился урчащий шалун, покушавшийся на лакея, что нёс гостям рыбину. Как она котёнка утихомирить пыталась. Знаки под шелковистой шёрсткой выводила. Это его, что ли, придавили? И если дочка Татьяны Михайловны уже два дня слёзы льёт, то придавили должно быть ещё на балу или сразу после него. За что? Он после знаков, что она вывела, до середины ночи должен был проспать. Жалко-то как! Почувствовав, что и сама сейчас слёзы лить начнёт, Аннушка велела детям пустые разговоры прекращать и на урок поторапливаться. Вернулась за стол, с отсутствующим видом перелистнула учебник к теме сегодняшнего урока и подумала: «Это что же, выходит, Андрей Дмитриевич за каким-то кошкодавом гоняется? Видно, потому и не пришёл вчера. Нужно Ольге рассказать». Решила так и не то чтобы успокоилась, но переживание отодвинула и на урок переключилась. Тема сегодня была сложная, не всем с первого раза понятная. Объяснения ребятам требовались подробные и чуткие.