Глава 54. Тюрьма

Гулкий арочный коридор тянулся и тянулся, изгибаясь, он опоясывал весь первый этаж. Нескончаемая вереница массивных, обитых железом дверей с одной стороны и зарешеченные окна под самым потолком — с другой. Из окон открывался вид на тюремный двор, насладиться этим видом мог бы лишь тот, кто посмел притащить в коридор стол и взгромоздиться на него, но охотников проделать это не находилось.

Для такого небольшого городка, как Крыльск, тюрьма выглядела излишне вместительной, добротной и неприлично новой. Ещё поблёскивал на солнце глянец свежей краски, трещинки ещё не разбежались по белёным стенам и потолку, не скопилась по углам паутина. Чисто. Светло. Тихо. И вместе с тем Михаил ощущал неимоверную тяжесть, навалившуюся на плечи, в тот же миг, как он переступил порог этого заведения. Душно. Маетно. Безысходно.

Пожилой грузный надзиратель остановился и распахнул одну из дверей.

— Пожалуйте, ваше благородие, — равнодушно проговорил он и, отступив на пару шагов, сделал приглашающий жест.

Михаил не понимал, каким образом провожатому удалось вычленить нужную дверь из монотонного ряда точно таких же. Нигде не было ни знака, ни номера, однако обошлось без ошибок. За решёткой, заменяющей одну из стен, на узком, прикрученном к полу табурете сидел Славка. Скованные руки его чинно лежали на коленях.

— Четверть часа у вас, — напомнил надзиратель.

Михаил очнулся и прошёл на свой стул. В отличие от арестанта посетителю предоставлялся именно стул, с обивкой и высокой спинкой. Впрочем, прикрутить к полу не забыли и его.

— Ну, здравствуй, — хрипло произнёс Вячеслав.

— Как ты? — одновременно с ним заговорил Михаил и, не успев договорить вопроса, тотчас же ощутил неловкость и неуместность его.

За двойной решёткой был Славка. Не привычный и изрядно опостылевший за последние месяцы мсьё Нуи, не тот блистательный кавалер, которого Михаил был вынужден вытаскивать из переделки и под видом камердинера ввозить на родину, а действительно Вячеслав Павлович Огрызко, собственной персоной. Нарочито невзрачный, настойчиво незаметный и абсолютно незапоминающийся. Безликий, как он есть.

Вячеслав приподнял скованные руки и слегка тряхнул ими. Оковы брякнули, а Михаил увидел вязь символов на браслетах.

— Ты постоянно в них? — спросил Михаил, облизнув враз пересохшие губы, и судорожно попытался припомнить, сколько часов Славка находится в заточении и не случилось ли уже непоправимое.

Наручники с активированными запирающими силу рунами имелись в любой тюрьме, использовались, правда, крайне редко и лишь для особенных постояльцев. В них щеголяли оступившиеся видящие, шептуны, оморочники, ведьмы и, как ни странно, безликие. Хоть в отличие от остальных безликие никакой силой не владели и на окружающие предметы особого влияния оказать не могли. Они изменяли себя, виртуозно подстраиваясь под внешние обстоятельства. Однако ж зачарованные браслеты полагались и им, правда с припиской, что без злоупотребления, поскольку из всех вышеперечисленных вред подобные оковы только безликим нанести могли. Под их воздействием что-то в безликих ломалось, корёжилось, застывало, и представители этого и без того обездоленного народа лишались единственной доступной им магии — виртуозная имитация и повышенная пластичность.

— На допросах только, — успокоил приятеля Вячеслав. — Ты не переживай, у меня всё нормально. И уж точно бывало и хуже. Кормят, поят, спать дают. До суда мне камера одиночная положена. Так что можно считать, что отдыхаю в тиши и спокойствии. Пока… После суда, верно, сложнее будет.

— Отринь пессимизм! Уверен, всё благополучно завершится. Я сложа руки не сижу, — горячо уверил приятеля Михаил.

— Хм, вот знаешь, после эдаких слов вовсе тревожно стало, — ехидно усмехнулся Славка.

— Неблагодарный ты всё-таки человек… тут ради него ночей не спишь, в Специальный комитет при особе Его Императорского Величества письма строчишь, юную барышню труп осматривать заставляешь, нотации от отца Авдея выслушиваешь...

— Про письма — хорошо и понятно, а вот про барышню у трупа и отца Авдея давай-ка подробнее, — не проникся жалостью к приятелю Вячеслав.

Михаил возвёл очи горе и стал коротко пересказывать последние события, пытаясь подбодрить и обнадёжить друга. Изображая при этом такую уверенность в благополучном исходе, которую сам, признаться, после встречи с судьёй уже не ощущал.

Сказать, что Фёдор Николаевич принял посетителя прохладно, — значило сильно приуменьшить впечатления о том презрительно-ледяном душе, которым судья встретил Михаила. На изучение предоставленного отчёта видящей Фёдору Николаевичу потребовалась пара минут. После чего он двумя пальцами бросил бумаги на стол и с брезгливой гримасой пробурчал:

— Экая девица неугомонная. Строчит бумагу за бумагой. Ваш приятель недалёкий уже привозил на днях от неё эпистолу. По другому поводу, правда… Они строчат и привозят, а умным людям приходится думать и решать, как вред от подобных писулек уменьшить…

— Да какой вред? Девица Кречетова всё согласно законам и предписаниям оформила! Очевидно же, что здесь ритуал кто-то проводил! Славка… Вячеслав Павлович не мог в этом участвовать. Он безликий, а они даже активаторами воспользоваться не могут! Прошу отпустить моего друга и наконец-то заняться поисками настоящего убийцы!

— Что?! Наконец-ц-ц-то занятьс-с-ся?! — по-змеиному прошипел судья. — Мы здесь, по-вашему, чем занимаемся? Штаны просиживаем? Вячеслав Павлович не мог в этом участвовать? Так я вам скажу: даже если принять во внимание писанину вашей подружки, Вячеслав Павлович ещё как в этом участвовать мог! Ещё как! Только не один, а с сообщником. А вы его так рьяно защищаете, что поневоле нехорошие подозрения и на ваш счёт закрадываются!

— Что?! — в ответ вспылил Михаил и наговорил много лишнего.

Можно было потом долго сокрушаться по этому поводу и в попытках оправдаться кивать на дорожную усталость, недосып, глубокие морально-нравственные потрясения, но это уже не могло никоим образом повлиять на решение судьи. Славку даже под огромный залог до суда из тюрьмы не выпустят.

— Но хоть Порфирий Парфёнович теперь этим делом займётся? Барышня Кречетова умна и старательна, но соответствующего опыта не имеет, — попытался воззвать к голосу разума Михаил после того, как крики утихли и даже формальные взаимные извинения были принесены.

— Порфирий Парфёнович? Непременно. Как освободится от предыдущих дел, так к этому и подступится. Дней через пять подъедет.

— Но помилуйте! Как это как освободится? Какие пять дней? Жара такая! Тело в храме лежит! Убитую по уму ещё вчера хоронить нужно было… Специально церемонию отложили… Через пять дней…

— Ну так и хороните, — пожал плечами Фёдор Николаевич. — Медицинское свидетельство мне местный доктор, Поликарп Андреевич, кажется, ещё в мой приезд предоставил. А видящему, настоящему видящему, получившему достойное образование видящему, имеющему соответствующий опыт видящему, непосредственный контакт с телом не нужен. Так что хороните. Не сжигайте только.

После этого Фёдор Николаевич, морщась и вздыхая, выдал Михаилу разрешение на встречу с арестантом и взмахом руки посетителя отпустил. Тот вышел из кабинета, терзаемый желаниями свернуть кое-кому шею или хотя бы врезать в челюсть. Останавливало одно. Славку после эдакого точно не освободили бы.

Пересказывать другу встречу с судьёй Михаил не стал, здраво рассудив, что эти знания оптимизма другу не добавят. Да и времени на разговоры им было отведено немного. Михаил давно поднялся со стула и стоял возле разделяющей решётки.

— Так что ты держись, мы тебя отсюда непременно вытащим! — пообещал он другу на прощание.

Вячеслав тоже поднялся и сделал шаг вперёд. Заглянул другу в глаза и, криво ухмыльнувшись, сказал:

— Я не сомневаюсь, что ты снова приложишь все силы, чтобы этого добиться. Но, возможно, в этот раз просто пришёл мой срок. Не вини себя, ежели что…

Михаил упрямо мотнул головой. Решётка была устроена так, что, приди беседующим в голову пожать друг другу руку, они не смогли бы дотронуться и кончиками пальцев. Меж приятелями было значительное расстояние, но глаза Славки, в которых плескалась безнадёжность, были видны хорошо.

— Время вышло, — бесцветным голосом сообщил надзиратель у двери. — Пожалуйте на выход, ваше благородие.