Глава 18
— Заметили всё-таки, — вздохнул Каменский, также услышав приглушенный стук копыт и крики позади дилижанса. — Готовимся к бою!
Мы с Витей вскочили, как на пружинах. Я тут же схватил меч, который уже считал своим, автоматически приложив палец к кристаллу и посылая туда ману, мгновение спустя клинок засветился нежно-голубым.
Не дожидаясь команды, я открыл окно и высунулся почти по пояс. Пять всадников были от наш уже шагах в двадцати, как бы Степан не старался гнать лошадей. Меч усиливает магию, вы говорите? Вот сейчас и проверим. Я крутанул мечом в воздухе, вызывая компактный смерч, только в этот раз он получился не таким уж и компактным.
Завихрение больше метра в диаметре и чуть ли не с трёхэтажный терем высотой с воем ринулось навстречу преследователям, врезаясь в их неровный строй под углом. Середину строя смяло практически в комок. Вот уж где смешались в кучу кони, люди. В смысле их не превратило в фарш для котлет, а просто здорово крутануло, сбило вместе и опрокинуло назад.
Теперь нас преследовали только двое, но после увиденного, охотничий азарт сказал им «до свидания». Быстро осадив коней, они остановились, спешились и побежали помогать своим товарищам, которых придавило опрокинутыми конями. Дилижанс резко подпрыгнул на муравейнике, и я чуть не вывалился из окна, благо Виктор поймал мою взлетевшую к потолку ногу и втащил меня обратно, усевшись при этом на пол скачущего дилижанса.
— Ну ты даёшь, бастард! — выдохнул парень, пытаясь подняться. — Я уже перестаю понимать, кто здесь кого охраняет. Это уже не магия, а какая-то артиллерия, ей Богу!
— Снова дал выкусить куракинским? — хохотнул Борис Николаевич.
— И не говорите, ваше благородие, — усмехнулся Виктор, продолжая коситься на меня. — Если ночью на нас кто нападёт, чур меня не будить, Миша сам всех раскидает. А нас потом будет только в лавку за булками посылать.
— Расстраиваешься, что я не дал тебе мечом помахать? — ухмыльнулся я, убирая в ножны уже полюбившийся клинок. — Давай с тобой выйдем, помашем, если ты так хочешь.
— Нет уж, спасибочки! — высказал парень, направив на меня открытую ладонь. — Мне и здесь вполне уютно, даже на ухабах.
Каменский, немного бледный, но живой и невредимый, посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, словно увидел нечто знакомое, но с другой стороны.
— Ты растёшь слишком быстро, Михаил Фёдорович, — сказал он негромко, сделав паузу. — Это немного пугает. Но и вселяет надежду, не без этого.
Степан тем временем притормозил лошадей, когда увидел, что погони больше нет. Теперь нас не подбрасывало, а просто раскачивало, хорошо хоть желудок пустой, а вскоре выехали из просеки и поехали по относительно ровному лугу, затем свернули на просёлок. До Хорошевки теперь было рукой подать.
Когда я это понял, сердце радостно забилось, а глупая улыбка на лице недвусмысленно дала понять моим попутчикам, как я рад здесь снова оказаться. Я почувствовал, как внутри поднимается нечто тёплое, родное. Дом. Почти родной дом.
Дилижанс медленно вкатился на улицу. Как говорится, всё познаётся в сравнении. После княжеских безразмерных хором, избы казались маленькими, ветхими и неухоженными, покосившимися и словно изжившими своё.
На улицу через плетень выглядывали люди в серых армяках, провожали взглядом невероятно дорогой для них дилижанс. Впереди появились знакомые очертания кузницы, из трубы которой ещё шёл дым, хотя на улице почти стемнело. Наверно отец выполняет какой-то срочный заказ.
— Прибыли, Михаил Фёдорович, — услышал я через открытое окно голос Степана. — Ваша кузня.
Дилижанс остановился прямо напротив калитки, я спрыгнул на землю. В нос сразу ударил запах земли, скошенного сена, свежеиспечённого хлеба и варёной картошки. Со стороны кузницы тянуло дымом и раскалённым железом. В груди возникло странное волнение, наверно память тела, почувствовавшего приближение к родному дому. Да и я к нему успел привыкнуть, хоть это и длилось недолго.
Открыв калитку, я вошёл во двор. Старый пёс неуверенно гавкнул, но, почувствовав знакомый запах тут же умолк и завилял хвостом. Окошко избы тускло светилось от лучин, наверно мать и Олеся накрывают на стол. Кузница впереди стояла, как крепость, самая основательная постройка в деревне с высокой трубой, из которой струился сизый дым. Тяжёлый, знакомый до боли удар молота, потом тишина.
Дверь кузницы скрипнула и открылась, вышел отец, замер на пороге, увидев во дворе силуэт, сделал вперёд два шага, недовольно осмотрел меня с ног до головы, потом рот вдруг открылся в безмолвном вопросе, а молот из его руки с глухим стуком упал на землю.
— Мишка⁈ — воскликнул отец, лицо вытянулось от удивления, и я даже не понял, был ли это вопрос или утверждение. — Миша, это ты?
Видимо сумерки мешали рассмотреть лицо, да и причёска у меня совсем другая, что уж говорить об одежде. Отец сделал ещё пару неуверенных шагов. Я замер и неотрывно смотрел ему в глаза, дыхание как-то само собой остановилось.
— Мишка! — воскликнул кузнец всей мощью своего голоса, ринулся навстречу и сгрёб меня в свои медвежьи объятия. Потом повторил совсем тихо, почти прошептал: — Мишка, сынок… Какой ты стал, другой совсем. Это ж надо, родного сына не узнал! — он немного отстранился от меня и снова окинул взглядом. — Да ты нарядный теперь, сюртук, сапоги хромовые с вышивкой, как ни крути — барин!
— Мишка-а-а! — пропищал кто-то сзади и тут же повис у меня на шее, покрывая правую щеку и висок поцелуями.
Сразу понятно кто, сестрица Олеся, тут без вариантов. Следом выскочила мать, запнувшись о порог и чуть не полетев кубарем с крыльца, из её уст вырвался даже не крик, а скорее протяжный стон, затем она обняла с другой стороны и стиснула так, что у меня снова остановилось дыхание, но теперь по другой причине.
— Сыночек мой! — наконец произнесла она дрожащим голосом, предварительно промочив мне сюртук на плече чуть ли не насквозь. — Сыночек приехал!
— Вы даже не представляете, как я рад вас видеть! — сказал я совершенно искренне, тут же заметив, что мой голос тоже дрогнул. — Только вы меня сейчас совсем задушите.
В этот момент я услышал тихий стук копыт и скрип колеса, дилижанс медленно двинулся дальше по улице, оставив меня наедине в родными.
Мать отстранилась, вытерла слёзы.
— Дай хоть посмотрю на тебя, — сказала она, пытаясь рассмотреть в густеющих сумерках. — Какой ты статный стал, прямо жених. Темно здесь, идём в дом, там и щи как раз готовы, картошку с Олеськой испекли, лучку порежу, всё как ты любишь, курочка запеклась в печи с репой.
* * *
Степан уже хотел было продолжить путь к дому старосты деревни, когда Михаил вышел, но Каменский попросил Виктора постучать по передней стенке дилижанса, чтобы тот пока притормозил. Все осторожно вышли, когда Михаил исчез за домом, прошли немного назад вдоль плетня, осторожно выглянули из-за угла и стали свидетелями душещипательной сцены. Сначала отец, потом сестра и мать.
Барон смотрел на всё это с некоторым умилением, потом дал знак осторожно возвращаться в дилижанс. Виктор Тимофеевич снова постучал, и Степан потихоньку стронул дилижанс вперёд.
— Вот ведь как бывает, — с тихой ухмылкой произнёс Борис Николаевич. — И ведь чаще всего именно так. Для родной матери ты всегда родной сыночек, который наконец приехал домой. А выйдя за двор ты можешь быть кем угодно от спасителя человеческих душ до наёмного убийцы и разрушителя миров.
— Ну чего вы сразу-то про убийц? — возмутился вдруг Виктор, нахмурившись. — Нормальный Миша парень. Он и сегодня не хотел никого убивать, за свою жизнь сражался, да и за нашу тоже.
— Вот и ты туда же, — снова ухмыльнулся Каменский. — По началу деревенщина и лапотник, потом барин. То он тебе артиллерия, то спаситель и защитник, ты уж определись.
— Здесь одно другому не мешает, — недовольно буркнул Витя и уставился в окно, за которым проплывали тускло светившиеся окошки очередной избы.
— Видел? — спросил с улыбкой барон у своего старшего помощника, кивнув на младшего. — А ведь буквально вчера практически на дух не переносил.
— Просто потому, что я его практически не знал, — отмахнулся парень.
— Это потому, что ты думал о нём предвзято, — поучительным тоном сказал Остап Афанасьевич. — А не надо предвзято о человеке думать, если ты о нём ничего не знаешь. И не только в том дело, рождён он в избе, тереме или в замке, а что там есть у него внутри. Потроха у всех одинаковые, а вот душа и у князя бывает хуже, чем у крестьянского сына, например.
— Ты сейчас про Куракина что ли? — чуть не подавился смехом Каменский.
— У Куракина не душа, а чёрный ворон, — тихо сказал Остап Афанасьевич нагоняя саспенса в тихую ночную деревню. — У того же Коршуна душа чище и проще. Хоть он и путает берега, но хоть понятен смысл.
— Так и с тем понятен смысл, — отмахнулся барон. — Чего ж там не ясного? Хочет всё под себя загрести. От Коршуна его отличает только масштаб. А Коршун раньше нормальным человеком был, порядочным, его тогда Костей звали, потом продал душу.
— Михаил Фёдорович душу не продаст, он правильный, — заступился за бастарда Виктор.
— Как и Коршун в своё время, — добавил Остап Афанасьевич и тут же сам вздрогнул от своих слов.
— Да ну вас! — возмутился парень. — Договоритесь тут сейчас. Вас послушать, так все везде продажные.
— В какой-то мере ты прав, — тихо добавил Остап Афанасьевич, протяжно вздохнув. — Но одно я точно могу сказать, радость близких была точно искренней, не наигранной. Такой спектакль простым людям исполнить недоступно.
— Есть хочется, — сменил вдруг резко тему Виктор. — Уже готов от живой курицы кусок зубами рвать.
— Да ты де-емо-о-он! — театрально воскликнул Каменский и все дружно рассмеялись. — Сейчас староста нас накормит, почти доехали.
* * *
Ложиться спать никто не торопился, хоть в деревне так и не принято. Поужинали, Олеська быстро помыла посуду, снова уселась с нами за стол, долго сидели разговаривали. Я рассказывал, как привезли в замок, прошёл инициацию, стал магом, буду учиться в Царской Академии Магии.
Про то, что меня слегка переименовали и назвали наследником князя пока решил промолчать, слишком много на них свалится в один раз, пусть пока просто порадуются за меня. Однако в глазах отца виделось некоторое напряжение, будто всё хорошо, но не очень.
Когда я брякнул на стол тяжёлый кошель с серебром, что выдал мне по поручению князя Каменский, все остолбенели, сразу поняв, что там внутри.
— Да куда ж это, — растерянно пробормотал отец. — Мы и те-то, что барон в прошлый раз передал, боимся из тайника доставать. Всего пару монет в городе разменял, да накупил разного, даже сладостей для Олеськи и кокошник новый праздничный, тканей на сарафаны, инструмент кое-какой новый для кузницы. А тут теперь хоть терем боярский строй. Деревенские не поймут, подумают, что я разбоем по ночам занимаюсь.
— Значит будем расходовать потихоньку, не торопясь, — сказала мать, по-хозяйски сгребла кошель со стола и отнесла за печку под дрова. — Пусть лежит, хлеба не просит. А чтобы зависти у соседей не было, нечего обновками хвастать! — последняя фраза была адресована Олесе, которая сразу насупилась. — Зато приданое какое будет.
— А сын-то у нас снабженец, кормилец, — с довольной улыбкой сказал отец. — не забывает про корни, про отчий дом.
— Молодец, сыночек, спасибо тебе! — сказала мать в сердцах и снова в слёзы.
— Ну перестань, мам! — в душе снова колыхнулось от прежнего Михаила, да и от меня уже в придачу. — всё будет хорошо. Даже ещё лучше. А знаете что, вы может деньги пока не тратьте без особой нужды, я вас потом, как всё образуется, в Солнцеград перевезу. Купим домик с лавкой на первом этаже, построим кузницу. Олеська может на швею выучится, будете сарафаны или платья модные шить да продавать.
— Какие-то ты прям сказки рассказываешь, сынок! — покачала головой мать. — Да и куда нам с родной деревни, где наши отцы и деды по утренней росе босыми бегали? Тут наши корни.
— Да что ты всё про корни, как старая осина? — усмехнулся отец. — Отчего ж в столицу не переехать? Там уже поди на дом хватит, — он кивнул на дрова, что за печкой.
— Сам ты пень старый! — возмутилась мать. — Городским хочет стать, мужик лапотник.
— Так и я лапотник, мам, — сказал я, демонстрируя расшитый хромовый сапог. — Ситуация несколько изменилась. Так я и вам могу помочь, более серьёзно, чем-то, что ты за печь спрятала, только мне сначала бы самому как следует закрепиться, а тогда смело и вас перевезу.
Олеська радостно запищала и закружила по комнате, уже представляя, как будет щеголять по столице княжества в новом сарафане, да в кокошнике, что отец недавно привёз. Я уж не стал с ходу расстраивать, что в городе одеваются слегка по-другому, но ничего, и к этому тоже приучим.
Все устали от долгих разговоров и начали укладываться, а я снял сюртук, потом вышел на крыльцо, посмотреть на усыпанное звёздами небо. В деревне оно всегда другое, будто намного ближе. Прохладный ветерок трепал волосы, в нос ударил запах из курятника, который вызвал не отвращение, а ностальгическую улыбку.
— Не спится? — тихо спросил отец, выходя на крыльцо, накинув старый кафтан.
— Думаю, — ответил я, вдыхая полной грудью деревенские запахи.
— О чём? — поинтересовался отец.
— О будущем, — ответил я, проследив взглядом падающую звезду. — О том, что делать дальше.
— Ты изменился, Мишка, — ещё тише сказал отец. — Взгляд более взрослый, жёсткий что ли. Но ты даже не представляешь, как я рад, что ты жив, и что ты приехал нас навестить хоть ненадолго. И ты… береги себя. Тут двое чужаков конных на днях крутились, точно не из гвардии Пожарского, спрашивали о тебе. Могут и снова прийти. Но мне и ответить-то нечего, где ты сейчас. Может и к лучшему. Небось чьи-то ищейки. Зачем ты им вдруг понадобился непонятно. Может натворил чего?
— Нет, отец, — усмехнулся я. — Я зла людям не несу, но и к себе зла не допущу. Пусть ищут и приходят. Я теперь не мальчик для битья, могу отпор дать.
Отец набрал воздуха, хотел что-то сказать, но не успел, в ночи вдруг раздался дружный лай собак. Просто так это не бывает, мы тут же насторожились, прислушиваясь. Через минуту загудел колокол, разрывая остатки ночной тишины в клочья. Над дальней окраиной деревни начал разгораться багровый отсвет.
— Амбар! — выдохнул отец, хватая зачем-то стоявший у крыльца топор. — Никак подожгли, ироды!
Мы, не сговариваясь и не обсуждая, распахнули калитку и побежали по ночной улице в сторону набирающего силу зарева. Каменский и его помощники где-то там, в центре деревни, на полпути до амбара. Надо добраться до дилижанса, забрать свой меч.
Когда добежали до стоявшего у дома старосты дилижанса, Каменский и все остальные уже стояли рядом, Виктор протянул мне мой меч. Я извлёк его из ножен, закинув их внутрь кабины.
— Куракинские скорее всего, — бросил Степан, описав в воздухе круг светящимся мечом, оставив сиреневый всполох и вызвав тем самым дружный удивлённый возглас местных, кто оказался рядом.
— Явно они, — кивнул барон. — Просто так не отстанут теперь.
Я оглянулся вокруг, деревенские смотрели больше на меня, чем на барона и его свиту, кто-то тыкал пальцем на меч в моих руках, что в темноте светился теперь более эффектно. Кое-где слышалось:
— Да это же Мишка!
— Какой Мишка?
— Да наш Мишка, Соболев!
— Да ну!
Теперь я ещё явственнее почувствовал, что сражаться буду не только и не столько за себя, сколько за свой дом, свою деревню, своих людей. В груди поднималась ненависть к напавшим и ярость, горячая, чистая, правильная.
Мы дружно сорвались с места и побежали к амбару. Из-за объятого огнём старого деревянного здания вышли несколько вооружённых человек и решительно двинулись нам навстречу, описывая мечами в воздухе светящиеся на разный лад восьмёрки.
— Вот он! — воскликнул один из них. — Бастард, живой!
— А ты сейчас будешь мёртвый, — тихо прорычал я и твёрдым уверенным шагом пошёл навстречу.
Рядом со мной шёл Степан, чуть в стороне — барон со своими помощниками. Слева я увидел отца с топором, а вот это зря, надо его немного опередить, отговаривать бесполезно. Отец покосился на меня, на мой светящийся меч, на магические клинки остальных, и, кажется, понял, что ему тут не место, притормозил, но не ушёл, пошёл в обход. Лишь бы куракинские на его манёвр не обратили внимания.