29 · Кай

– Это был почти инсайд[69], но твоя скорость была хорошей. – Харрисон, один из тренеров по питчингу, передвигает курсором неподвижное изображение, показывая мне все ракурсы одного из моих сегодняшних питчей.

Летя из Анахайма в Сан-Франциско, я пытаюсь сосредоточиться на компьютере, где демонстрируется мое выступление, но сидящая в проходе напротив меня женщина, которая держит на руках моего спящего сына, полностью приковывает к себе мое внимание.

Детский тайленол наконец-то подействовал, слава богу, немного облегчив дискомфорт Макса и позволив ему немного отдохнуть. Миллер очень устала, но Макс ни за что не хотел ложиться в свою кроватку, он всегда немного капризничает, когда плохо себя чувствует, поэтому она изо всех сил старается поспать хоть часок в неудобном кресле самолета, пока мой сын дремлет на ней.

Больной ребенок – это совсем не весело. А больной ребенок во время рабочей поездки? Сущий кошмар.

Последние три дня были тяжелыми. Меня гложет чувство вины из-за того, что я вынужден постоянно находиться в разъездах, когда сын болеет. Мне следовало оставить его дома, но я чувствовал бы себя не менее виноватым, если бы оставил Миллер присматривать за ним, особенно когда он плохо себя чувствует. Это не ее обязанность.

В такие моменты я ощущаю себя чертовски эгоистичным из-за того, что продолжаю работать, и если бы не ее помощь, я бы ничего не смог сделать.

Харрисон переходит к следующему шагу в последовательности, чтобы мы могли проанализировать его вместе, но когда я краем глаза замечаю, что Миллер пытается сменить положение, опираясь головой о фюзеляж, я больше не могу усидеть на месте.

– Извини, но мы можем заняться этим утром? – я указываю на место через проход от меня. – Максу нехорошо.

Харрисон выглядывает из-за стола.

– Мне кажется, с ним все в порядке. Миллер справляется.

– И ей нужен перерыв. – Я стараюсь сохранять нормальный тон, даже когда на самом деле я раздражен и резок. Я понимаю, что организация из кожи вон лезет, чтобы уладить мою ситуацию, но именно эти моменты для меня важны. – Послушай, завтра я встану на час раньше и встречусь с тобой за чашечкой кофе или еще за чем-нибудь, но сегодня вечером мне просто нужно позаботиться о своей семье.

Он согласен, но явно расстроен, и я понимаю, что он просто пытается выполнять свою работу. Я действительно проиграл сегодняшнюю игру, так что у меня не так много возможностей выдвигать требования, но он сдается, берет свой айпад и направляется обратно в переднюю часть самолета, чтобы посидеть с остальным тренерским штабом.

Я чертовски вымотан. Измучен недосыпанием из-за болезни сына, борюсь с непреодолимым желанием общаться с няней, временно проживающей в моем доме, так, словно она здесь навсегда. Но прямо сейчас я просто хочу обнять их обоих.

В самолете темно и тихо, большинство пассажиров пытаются немного вздремнуть перед посадкой. Я встаю со своего места и крадучись пробираюсь по проходу.

Изо всех сил стараясь не разбудить Макса, я просовываю одну руку под согнутые колени Миллер, другую – под ее спину, осторожно поднимаю ее на руки и, повернувшись, занимаю ее место. Усаживаю ее к себе на колени, так что они оба теперь у меня в руках.

– Что случилось? – спрашивает она, даже не открывая глаз, и утыкается головой мне в плечо. Макс так и лежит у нее на груди.

– Ничего, – шепчу я. – Поспи немного.

Она глубоко вдыхает через нос, еще сильнее прижимаясь ко мне.

– Почему ты не работаешь?

– Потому что есть вещи поважнее работы, Миллс.

Она не отвечает, и да, возможно, я сказал это так, намекая, что это относится и к ее работе тоже.

Миллер прижимается ко мне еще сильнее, проводя рукой по спине Макса.

– То, что ты вот так обнимаешь меня у всех на глазах, кажется довольно интимным.

Я тихо посмеиваюсь.

– Да, иногда мне плевать на твои правила, Миллер, и сейчас – как раз такой случай.

– Почему ты не попытался нарушить то, согласно которому ты не спишь в моей постели?

– Подожди… что? – Я играю с волосами вокруг ее лица, убирая их в сторону, чтобы лучше ее видеть. – Ты хочешь, чтобы я нарушил это правило?

– Мне просто интересно, почему ты до сих пор не попробовал.

– Монтгомери, ты чертовски сбиваешь меня с толку.

– Я и сама себя сбиваю с толку.

Я перестраиваю свою позицию.

– Я не пытался забраться к тебе в постель в основном ради тебя самой, потому что я совершенно уверен, что, если мы начнем устраивать вечеринки с ночевкой, ты незаметно влюбишься в меня, а я знаю, насколько ты непреклонна в том, чтобы наши отношения так и остались интрижкой.

На ее губах появляется сонная улыбка.

– Я по тебе скучала.

При этих словах ее нефритово-зеленые глаза распахиваются, и я не могу удержаться, тихонько посмеиваясь над ее измученной искренностью.

С тех пор, как она приехала в Чикаго, мы видимся каждый день, так что она не это имеет в виду. Но ухаживать за больным Максом приходилось посменно, мы оба слишком выматывались, чтобы что-то делать вместе, когда он наконец засыпал.

– Я же говорил тебе, Миллс. Ты уже влюбляешься.

– Я не влюбляюсь.

Эти слова мгновенно меняют игривую атмосферу. Она хочет жить без обязательств, и чем глубже мы в это погружаемся, тем очевиднее становится, что единственная жизнь, которую я усложняю, – это моя собственная.

Она вполголоса продолжает разговор.

– Прости за то, что не смогла успокоить Макса сегодня вечером.

Я бросаю взгляд на спящего сына, который очень уютно устроился у нее на руках.

– Я думаю, он меня ненавидит, – продолжает она.

– О чем ты говоришь?

– Я пыталась уложить его спать, правда пыталась, но меня ему недостаточно. – Ее голос срывается, слова произносятся шепотом, но с трудом, а зеленые глаза потускнели так, как я никогда не видел. – Я не знала, что делать.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке, и я быстро вытираю ее подушечкой большого пальца.

Она явно более измучена, чем я предполагал, потому что Миллер никак нельзя назвать плаксой.

– Он продолжал кричать и плакать, и я действительно думаю, что он ненавидит меня, и ты ненавидел меня, когда я только здесь появилась, и я просто уверена, что вы оба полюбите эту рыжую.

О чем, черт возьми, она толкует?

Из ее закрытых глаз снова текут слезы, и я вытираю их, напоминая себе не доставать ее завтра, когда мы оба выспимся. Зная Миллер, она съежится от напоминания о том, что была такой уязвимой.

Но мне это нравится. Хочет она это признавать или нет, Миллер как минимум привязана к моему сыну. Я не могу передать, сколько раз я ломался от беспокойства, что делаю недостаточно, и я не понаслышке знаю, что так можно реагировать, только если тебе не все равно.

– В этом нет твоей вины. Он чувствует себя несчастным, когда болеет, и по какой-то причине я единственный, кто может его успокоить. Так всегда было.

Мой брат, сидящий перед нами, просовывает голову в щель между сиденьями.

– Он прав. Однажды я присматривал за Максом, когда Кай был на благотворительном концерте, и мне пришлось пробраться в совершенно тихий зал во время соло скрипача, потому что Макс решил сделать так, чтобы я оглох от его воплей, но, конечно, с ним все стало в полном порядке, как только он оказался у Кая.

– Прекрати подслушивать, паршивец.

Он игнорирует меня с озорной улыбкой.

– Миллер, ты так очаровательна, когда плачешь.

– Заткнись, Исайя. Отвернись и забудь, что это вообще произошло.

Я пытаюсь, но не могу удержаться от беззвучного смеха.

Исайя ловит мой взгляд и понимающе улыбается, прежде чем снова отвернуться. Что он знает и почему так на меня смотрит? Понятия не имею.

– Миллер, – шепчу я. – Если тебе так грустно, у меня есть плечо, на которое ты можешь опереться ногами.

Она хихикает. Да, хихикает. Это очаровательно.

– Эй, это у меня такие пошлые подростковые шутки! – Ее улыбка снова гаснет, а слезы продолжают катиться по щекам. – Я просто устала, а ты расстроился из-за меня после игры.

Выдыхая, я откидываю голову назад.

– Я не расстроился, по крайней мере, из-за тебя. Я сыграл паршиво. Пресса все задавала и задавала вопросы, а потом мне пришлось идти общаться с фанатами… Я устал, и знал, что ты устала. Я хотел дать тебе передышку и не хотел срываться на тебе или заставлять чувствовать, что это твоя вина. – Проводя рукой по ее волосам, я прижимаю ее голову к своему плечу. – И он любит тебя, ты знаешь?

Когда Миллер поднимает на меня взгляд, ее глаза становятся еще более ярко-зелеными из-за окружающего их красного освещения.

– Я никогда не видел его таким влюбленным.

И в этом мы похожи.

– Ты так думаешь?

Я посмеиваюсь.

– Да, Миллс. Он спит и пускает слюни на твой комбинезон. Думаю, можно с уверенностью сказать, что он влюблен.

Она на мгновение опускает взгляд, проводя рукой по его темным волосам.

– Хорошо. – Всхлипнув, она берет себя в руки. – Будешь завтра смеяться надо мной, потому что я плакала от переутомления?

– О, конечно.

Она посмеивается, обретая часть того духа, который делает ее такой, какая она есть, а потом снова утыкается носом в мое плечо.

– Спасибо, – шепчу я. – Я знаю, что говорю это недостаточно громко, но ты так хорошо с ним обращаешься.

– Ты думаешь, я лучше, чем дама-педиатр в кардиганах?

Сбитый с толку, я наклоняюсь, чтобы получше ее разглядеть.

– Педиатр Макса – мужчина, и я не думаю, что он любитель кардиганов.

– Рыжая. – Миллер зевает. – Та, что дала тебе свой номер после игры. Как ты думаешь, она понравится Максу?

Ломая голову, я пытаюсь придумать, как связать все воедино.

Кардиганы. Врач. Номер телефона.

Номер телефона… рыжеволосой женщины, которая сунула мне листок бумаги после игры? Я предположил, что это ее номер телефона, но не проверил и выбросил его в мусорное ведро возле автобуса.

– Миллер Монтгомери. – На моем лице появляется ухмылка. – Ты ревнуешь?

– Нет. – Она отрицательно качает головой.

– Маленькая лгунья.

– Ш-ш-ш, – шепчет она, прижимаясь к моей груди. – Я сплю.

Я не могу сдержать расползающуюся по губам улыбку. Миллер Монтгомери ревнует, а это чувство прямо противоположно эмоциям-без-отношений.

Было чуть больше двух часов ночи, когда я добрался до своего гостиничного номера в Сан-Франциско. Макс проспал весь полет, слава богу, ни разу не проснувшись, пока мы ехали на автобусе в отель и пока я устанавливал его кроватку в нашем номере. Именно из-за него я терпеть не могу ночные перелеты, и команда изменила наше расписание поездок, чтобы избежать их в этом сезоне; однако иногда, когда нам приходится добираться до следующего города, у нас нет выбора.

Почистив зубы, я плюхаюсь на кровать, совершенно вымотанный за последние несколько дней.

Но по другую сторону стены от меня сидит женщина, которая так же измучена, и я не могу перестать думать о том, как она была расстроена, думая, что она недостаточно делает для Макса. Это не то, о чем стоит беспокоиться, если ты «просто проезжаешь мимо».

Я снимаю телефон с зарядки и отправляю ей сообщение.

Я: Ты в порядке?

Проходит минута, прежде чем она отвечает.

Миллс: Да, я в порядке.

Я: Хорошо. Итак, что на тебе надето?

Через стену я слышу ее смех.

Миллс: А тебе так хочется это узнать?

Я: Я бы с удовольствием. Поэтому и спросил.

Она присылает мне фотографию, на которой она в постели, полностью одетая с головы до ног. Толстовка большого размера, мешковатые спортивные штаны, которые, как мне кажется, могли быть мне впору, кожа блестит от ночного крема. Явно готова ко сну, и, боже, как же я хочу быть там, рядом с ней.

Я: Если я спрошу тебя кое о чем, ты скажешь мне правду?

Миллс: Ну, у меня нет привычки тебе лгать, так что дерзай.

Я: Почему ты так расстроилась из-за Макса?

Следует долгая пауза, прежде чем я получаю ответ.

Миллс: Я не знаю. Я просто хотела ему помочь. Наверное, хотела, чтобы ему было меня достаточно.

Я: Это потому, что ты его любишь?

Миллс: Да. Я действительно люблю твоего сына.

И она думает, что не влюбляется, хотя этим летом уже сделала это.

Я: Могу я задать тебе еще один вопрос?

Миллс: Валяй.

Я: Ты ревновала сегодня вечером?

Три серые точки появляются и исчезают, этот узор повторяется на экране еще пару раз.

Наконец она отвечает.

Миллс: Да.

Я: Почему?

Миллс: Ты поверишь мне, если я скажу, что не знаю? Я никогда раньше не ревновала. Меня никто никогда не волновал настолько, чтобы ревновать.

Я: Но мы тебя волнуем?

Я слишком труслив, чтобы говорить только о себе. По крайней мере, если я скажу и о Максе, я знаю, что она не сможет сказать «нет».

Миллс: Больше, чем я думала.

Черт, кажется, мое сердце вот-вот вырвется из груди. Я хочу вломиться в дверь между нашими комнатами и затащить ее в свою постель, позволить себе поверить, что она моя не только на лето. Но Миллер установила эти правила, так что ей придется самой их и нарушать.

Прежде чем я успеваю ответить, Макс начинает шевелиться, и вскоре комнату наполняет его крик.

Я быстро встаю с кровати. Иногда я позволяю ему выплакаться, пока он не заснет. Но он болен, так что это не тот случай.

– Иди сюда, – когда его плач становится громче, я вытаскиваю его из кроватки. – Т-с-с-с. Все в порядке, дружище. Я держу тебя. – Покачивая его, я прохаживаюсь с ним на руках туда-сюда.

Он плачет, а я держу его. Моя рука пульсирует после вечерней игры, но, если я уложу его, никто из нас не сможет заснуть, в том числе и наши соседи, у которых слишком тонкие стены. Итак, я расхаживаю по комнате. Я укачиваю его, поглаживая по спине, пока его пронзительный крик не переходит в хлюпанье носом, и он пытается устроиться поудобнее у меня на плече.

Я укладываю его не в колыбельку, а в свою кровать. Может быть, так мне повезет, и он сможет пару часов отдохнуть.

Я кладу его посередине матраса на случай, если он перевернется, а сам ложусь сбоку, лицом к нему. Он использует мой бицепс в качестве подушки и продолжает всхлипывать, но этот плач он издает, пытаясь снова заснуть.

Поглаживая его по спине, я успокаивающе воркую, пытаясь помочь ему успокоиться, и тут дверь, разделяющая мою комнату и комнату Миллер, открывается.

Она заглядывает внутрь и ловит мой взгляд.

– Извини, – шепчу я с кровати. – Мы не даем тебе спать.

Она просто качает головой и заходит в мою комнату, закрывая за собой дверь. Приподнимая одеяло по другую сторону от Макса, забирается к нам в постель.

– М-м-м, – мычит Макс, пытаясь произнести ее имя, и поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Привет, малыш. – Миллер убирает волосы с его лица и успокаивающе проводит рукой по его спинке.

Она кладет голову на мою раскрытую ладонь, лежащую на подушке, и поднимает на меня глаза.

– Это нормально?

Как правило, я ненавижу, когда кто-то встревает в такие моменты, пусть даже трудные, но Миллер меня не раздражает. То, что она здесь, мне кажется правильным.

Мои слова полны отчаяния, но в то же время надежды.

– Пожалуйста, останься.

Она кивает, прижавшись ко мне, нежно гладит Макса по спине и ласково целует его в макушку, пока его тихий плач не стихает и он снова не засыпает.

Я понятия не имею, о чем она беспокоилась раньше, но для меня очевидно, что эта необузданная женщина – залог спокойствия моего сына. И во многом, я думаю, я могу быть таким залогом для нее.

Обхватив Миллер рукой, я притягиваю ее к себе, зажав сына между нашими телами, переплетаю свою ногу с ее, а другой рукой обнимаю ее за талию в надежде удержать рядом.

Сегодня вечером мне понравилось видеть, как Миллер ревнует, но в этом нет необходимости. Я знаю, что эта картинка, на которой мы втроем, исчезнет, как только она уйдет, но пока я планирую наслаждаться каждой секундой, притворяясь, что нам не суждено расстаться. Потому что, к несчастью для меня, я знаю, что никто другой никогда не даст нам с сыном почувствовать себя настолько полноценно, как мы чувствуем себя благодаря ей.