Глава 7. Шанс

Вечер в комнате общаги – это тишина, нарушаемая только скрипом пружин соседней кровати и далёким грохотом трамвая. Маша ушла в библиотеку – готовиться к семинару, который я с трудом могу удержать в голове. Буквы в учебнике по экономике труда плывут, превращаясь в бессмысленные закорючки. Всё внимание уходит внутрь, к едва заметному, но неумолимому изменению, которое уже диктует свои правила: усталость к трём часам дня, отвращение к запаху столовской котлеты, странная, щемящая нежность при виде малышей на улице.

В дверь отрывисто стучат.

– Входи, – говорю я, не оборачиваясь, думая, что это кто-то из соседок за солью.

Дверь открывается. На пороге Игорь. В той же тёмной водолазке, но, кажется, он даже попытался пригладить непослушные тёмные волосы. В руках у него небольшая, аккуратная папка. Он выглядит так, будто собрался не в гости к соседкам по общежитию, а на защиту диплома. Серьёзно и сосредоточенно.

«Какого чёрта он меня достаёт!» – кипит во мне раздражение.

– Люся. Можно? На пятнадцать минут. – Голос у него ровный, но в нём слышится лёгкое напряжение.

Я киваю, отодвигая учебник. Он входит, осторожно закрывает дверь, но не садится. Стоит посреди нашей маленькой комнаты.

– Я всё обдумал, – начинает он без предисловий. – Последние дни. И… весь год, если честно.

Он делает паузу, смотрит куда-то поверх моего плеча, собираясь с мыслями.

– Ты знаешь, я всегда на тебя смотрел. Ещё с момента нашего поступления в университет. Когда ты смеялась или спорила с преподавателями, а твои рыжие волосы… – он машет рукой, словно отгоняя ненужную поэзию. – Это неважно. Важно то, что я видел, как ты смотришь на Николая. Как светишься. И я и понимал, даже тогда понимал, что у меня нет шансов. Потому что ты отдавала ему всю себя. Без остатка.

Он, наконец, переводит взгляд на меня. В его глазах нет обиды. Есть лишь усталое, горькое понимание.

– Сейчас… сейчас у меня шансов, наверное, ещё меньше. Потому что он не просто ушёл. Он всё сломал. И я не слепой, я вижу, как тебе тяжело. Как ты заставляешь себя идти на пары, как отгораживаешься ото всех. Ты ранена. И предлагать тебе что-то сейчас почти подло.

Я молчу, оторопев от неожиданной прямоты.

– Но я всё равно здесь, – говорит он тише. – Потому что если сейчас не скажу, то больше не соберусь никогда. Ты со всем справишься, окрепнешь, станешь той прежней, железной Люсей. Ты снова станешь недосягаемой. А я… я так и останусь тем самым Игорем, который молча стоял сзади и всё видел.

Он кладёт папку на стол передо мной.

– Это не предложение руки и сердца. Это предложение… тыла. – Он открывает папку. Там разные распечатки: о льготах для молодых семей, о социальных выплатах, даже выписка из закона о расторжении брака. Всё чётко, по пунктам. – Я изучил вопрос. Мы можем снять маленькую, но отдельную квартиру. Недалеко от метро. У меня есть накопления, и я найду подработку. Тебе не придётся бросать учёбу. Я помогу с ребёнком, когда он родится. Я оформлю отцовство. Юридически он будет моим. Николай не сможет к нему подступиться.

Он говорит быстро, деловито, но под этой деловитостью сквозит отчаянное желание быть полезным. Не завоевать, а – защитить.

– Я не жду от тебя любви, Люся. Я не дурак. Я прошу шанса. Шанса быть рядом. Быть тем, на кого можно положиться. Всегда. Не потому что должен, а… потому что хочу.

Он замолкает. В комнате воцаряется тишина. Слышно, как за стеной звонит чей-то мобильник.

Я смотрю на эти бумаги, на его напряжённое, открытое лицо. Мозг лихорадочно подкидывает варианты следующих действий. Причем диаметрально противоположных: взять бумаги и швырнуть ему в лицо, чтобы не унижал меня своей жалостью, или тепло обнять в порыве благодарности за участие.

Я чувствую усталость от необходимости постоянного принятия каких-то важных решений, лавиной накрывающей меня на этой неделе.

Он предлагает не сказку, а надёжную, пусть и некрасивую, лодку в бушующем море. И себя – в качестве гребца. В сказки я уже не верю. Но принять предложение надежного тыла и опоры в моей ситуации кажется выходом. Начиная с объяснения ситуации моим родителям и заканчивая графой «отец» в свидетельстве о рождении моего ребёнка.

– Почему, Игорь? – спрашиваю я, наконец. – Зачем тебе это? Вся эта головная боль? Чужой ребёнок? Я… я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь…

Я не договариваю. Сказать «полюбить тебя» сейчас – кощунство по отношению к нему и к себе.

– Потому что ты – хороший человек, – вырывается у него, и это звучит так просто и так бесконечно важно. – Самый сильный и самый настоящий человек, которого я знаю. А ребёнок… это будет твой ребёнок. И мой, если ты позволишь. Для меня этого достаточно. – Он смотрит мне прямо в глаза без тени сомнения. – Мне не нужны гарантии на будущее. Мне нужна возможность это будущее построить. Рядом с тобой.

Я отвожу взгляд, чтобы он не увидел, как у меня вдруг предательски запершило в носу от этой неожиданной, тихой и бескорыстной человеческой доброты.

Я думаю не о льготах и не о квартире. Я думаю о том, как он стоял у поликлиники. Как сказал «я переживаю за тебя. Честно». Как сейчас, предлагая всю свою жизнь в качестве ставки, он боится не отказа, а что причинит мне неудобство.

– Мне нужно подумать, – говорю я тихо, но твёрдо. – Это слишком серьёзно.

– Конечно, – он сразу кивает, без тени разочарования, как будто ожидал этого. – Папка остаётся у тебя. Там мои контакты, расчёты. И… моё слово. Оно не изменится.

Он делает шаг назад, к двери.

– Игорь, – останавливаю я его. – Спасибо. Не за… это. А за то, что пришёл и сказал всё честно.

На его лице впервые появляется что-то похожее на неуверенную, растерянную улыбку.

– Это самое простое, что я мог сделать.

Он уходит, так же тихо, как и появился.

Я остаюсь сидеть перед открытой папкой. На верхнем листе – сухие цифры предполагаемого бюджета. А под ними – всё, что не сказано словами: молчаливое восхищение, готовность принять меня сломанной и с ребёнком, просьба не о любви, а о доверии.

«А может это ответ на наш разговор с Машкой? – думаю я . – Может порядочные мужчины все-таки есть?»

И впервые за последнее время я чувствую не пустоту и не гнев. Я чувствую… возможность выбора. Тяжёлого, страшного, но своего. Любовь, в которую я уже не верю, или надежный тыл, который может стать опорой мне и… моему ребенку?