Глава 14. Отзвук

За два дня до свадьбы в доме воцарилась предпраздничная лихорадка. Юлька командовала расстановкой мебели в гостиной, чтобы освободить место для «зоны танцев». Игорь привез колонки и тестировал плейлист, составленный из нежных джазовых композиций и пары трогательных чешских песен, которые прислал Милан. Аня и Милан репетировали свой первый танец под смех и подсказки Юльки. Андрей с сосредоточенным видом собирал деревянную арку для фотозоны, сверяясь с чертежом на планшете.

Я стояла на кухне, разрезала ломтики лосося для канапе и чувствовала себя странно отстраненной от всей этой суеты. Как будто наблюдала за чужим праздником. Внезапно тихий смех Ани, такой похожий на ее детский смех, пронзил меня острой, сладкой болью. Вот оно. Ее счастье. Хрупкое, незрелое, но настоящее. А я стояла тут с ножом в руке, с душой, из которой, казалось, вынули все соки за последние полгода.

И тут я услышала. Из гостиной, поверх джазовой мелодии, полилась другая музыка. Тихая, акустическая, гитарная. Женский голос, нежный и глуховатый, пел на французском. Я замерла. Это была та самая песня. Тот самый альбом, который он слушал в тот вечер, когда я застала его в гостиной с ноутбуком. Альбом, о котором писала Лера.

Нож выскользнул у меня из пальцев и с глухим стуком упал на разделочную доску. Я не двигалась, слушая, как знакомые, ненавистные ноты заполняют дом. Как они вплетаются в смех моей дочери, в стук молотка, в голос Юльки.

Я вышла из кухни. В дверном проеме гостиной я увидела его. Андрей стоял на коленях перед собранной наполовину аркой, но он не работал. Он замер, уставившись в пространство, и на его лице было то самое выражение, которое я видела на фото в кафе — смесь отрешенности и какой-то внутренней муки. Он не видел меня. Он был там. С ней. В том кафе, с бокалом вина, под эту музыку.

Игорь, заметив мою бледность, потянулся к ноутбуку.

— Па, что за депрессивщину ты нашел? Не пойдет. Выключи.

Он щелкнул мышкой, и музыка оборвалась. Наступила резкая тишина, в которой прозвучал только голос Ани:

— Что это было? Красиво, но грустно.

Андрей вздрогнул, как будто его резко разбудили. Его взгляд нашел меня в дверях. И я увидела в его глазах ужас. Ужас человека, пойманного на месте преступления.

— Это… это случайно, — пробормотал он, вставая. — Плейлист… он сам переключился.

— Да ладно, — фыркнул Игорь, не подозревая о буре, которую вызвал. — Алгоритмы те еще сволочи. Ставь лучше то, что я скинул.

Андрей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза не отрывались от меня. Я развернулась и ушла обратно на кухню. Руки дрожали. Я схватилась за край раковины, чтобы не упасть.

Через минуту он вошел. Дверь за ним тихо закрылась.

— Марин… — начал он.

— Не надо, — перебила я, не оборачиваясь. — Не надо объяснений. Я все поняла.

— Ты ничего не поняла! — в его голосе прорвалось отчаяние. — Это не то, что ты думаешь! Плейлист… он общий, облачный. Я не слушал его с… с тех пор. Он просто был в рекомендациях, Игорь случайно…

— Не важно, как он включился! — резко обернулась я. — Важно, что ты замер. Что ты улетел туда. В тот момент. Пока твоя дочь репетирует свадебный танец в соседней комнате!

Он побледнел.

— Да, замер. Потому что это… как вспышка. Как боль от старой раны, когда на нее нечаянно надавишь. Это не значит, что я хочу назад! Это значит, что рана еще есть!

— А когда она перестанет болеть, Андрей? Через год? Через пять? Каждый раз, когда заиграет французский шансон или запахнет сандалом, ты будешь так замирать? А я буду стоять и смотреть? — голос мой сорвался на крик, но я была не в силах остановиться. Вся боль, весь гнев, которые, казалось, уснули, проснулись с новой силой.

Он шагнул ко мне, схватил за плечи. Его пальцы впились в мою кожу.

— Слушай меня. Да, это больно. Да, я вспомнил. Но я вспомнил не ее, Марин. Я вспомнил себя. Того идиота, который бежал от реальности в красивую сказку. И мне стало стыдно. До тошноты стыдно! Потому что я смотрю на нашу дочь, которая борется за свое маленькое счастье здесь и сейчас, а я в ее возрасте… я уже начинал врать. Себе. Тебе. Я вспомнил, с чего все началось. И это ужасно!

Он тряс меня, и в его глазах стояли слезы ярости и боли. Не к ней. К самому себе.

— Ты думаешь, мне приятно? Ты думаешь, я хочу, чтобы эти воспоминания всплывали? Они как грязь, Марин! Как грязь, которую невозможно отмыть до конца! И каждый раз, когда я думаю, что почти чист, находится еще один кусок!

Я вырвалась из его хватки, отступила к окну.

— И что? Что мне с этим делать? Жалеть тебя? Прощать снова и снова?

— Нет! — крикнул он. — Не прощать! Требуй! Делай со мной что хочешь! Кричи, бей, выгони из дома! Но не делай вид, что этой грязи нет! Потому что она есть. И она всегда будет частью меня. Частью нас.

Мы стояли, тяжело дыша, как два боксера после раунда. За дверью слышались голоса, смех, жизнь продолжалась. А здесь, на кухне, был ад. Старый, знакомый ад, в который мы снова провалились.

— Я не хочу так жить, — прошептала я. — В постоянной готовности к тому, что призрак твоей глупости встанет между нами.

— Я тоже не хочу, — его голос стал тихим, сломанным. — Но я не знаю, как его изгнать. Я пытаюсь. Каждый день. Работаю до изнеможения, чтобы упасть и не видеть снов. Строю эту проклятую арку, чтобы руки были заняты. Но он… он выскакивает, как черт из табакерки. От музыки. От запаха. От твоего взгляда, иногда, когда ты на меня смотришь и я вижу ту же боль.

Он подошел ближе, но не касаясь меня.

— И знаешь, что самое страшное? Что я благодарен этой боли. Потому, что когда ее нет, я начинаю забывать. Забывать, кем я был. А забывать этого нельзя. Никогда. Иначе… иначе я могу повторить.

Я смотрела на него, на этого изможденного, седеющего мужчину, который стоял передо мной, раздавленный грузом собственного предательства. И ненависть моя вдруг стала беспомощной. Бессмысленной. Что она меняла? Ничего. Она лишь сжигала меня изнутри.

— Аня не должна знать, — сказала я наконец, голос мой был чужим. — Никогда. Завтра ее свадьба. Она должна быть счастлива. Хотя бы один день.

— Конечно, — он кивнул. — Я… я уйду. На сегодня. В мастерскую. Чтобы… чтобы прийти в себя.

— Нет, — остановила я его. — Ты останешься. Ты будешь улыбаться, помогать, быть отцом. Ты будешь играть свою роль. Как и я. А потом… потом посмотрим.

Он сжал губы, кивнул. Это было хуже любой ссоры. Это было холодное, деловое соглашение о перемирии на время праздника. Мы снова стали актерами. Но на этот раз не для него. Для нее. Для нашей девочки.

Я вернулась к канапе. Он вышел в гостиную. Через минуту я услышала стук молотка, но теперь он звучал жестко, яростно. Он вбивал гвозди, как будто хотел вбить в дерево собственную память.

Вечер прошел в призрачно-веселой суете. Мы улыбались, шутили, обсуждали детали. Но между нами лежала невидимая стена. Игорь что-то почуял, посматривал на нас настороженно, но промолчал. Аня была слишком поглощена своим счастьем, чтобы заметить.

Поздно ночью, когда дом наконец затих, я лежала в постели и смотрела в потолок. Он лежал рядом, не шевелясь, но я знала, что он не спит.

— Марин, — тихо сказал он. — Я не прошу прощения. Оно ничего не стоит. Но я хочу, чтобы ты знала. В тот момент, когда играла та музыка… я подумал не о ней. Я подумал: «Боже, как же я все испортил». И о том, какая же ты сильная. Что ты все это вынесла и даже дала мне шанс стоять здесь, в этом доме, и слушать, как смеется наша дочь.

Я не ответила. Что я могла сказать? Что его слова ранят? Что они напоминают мне о той силе, которой у меня больше не было? Что я устала быть сильной?

— Я не сильная, — прошептала я в темноту. — Я просто умею хорошо прятать трещины. Как та стена. Покрасили — и вроде ничего. А внутри — все те же дыры от креплений.

Он перевернулся на бок, лицом ко мне. В свете уличного фонаря я видела блеск его глаз.

— Тогда давай не будем красить. Давай… давай попробуем заделать их вместе. По одной. Медленно. Без гарантий. И если какая-то трещина окажется слишком глубокой… мы хотя бы будем знать, что пытались.

Это было предложение не о любви. Не о возвращении в прошлое. Это было предложение о совместной реставрации. О долгой, кропотливой, возможно, безнадежной работе над развалинами.

— А если не получится? — спросила я.

— Тогда мы разойдемся. Но не как враги. Как… как два реставратора, которые поняли, что здание не подлежит восстановлению. С уважением к тому, что когда-то было. И к тому труду, что был вложен.

В его словах была горькая, взрослая мудрость, которой раньше в нем не было. Мудрость принятия. Принятия собственного несовершенства. И возможности окончательного провала.

Я протянула руку в темноте. Нашла его руку. Сжала.

— Ладно, — сказала я. — Попробуем. Заделывать. По одной трещине. Начиная с завтрашнего дня. А сегодня… сегодня просто спи.

Он притянул мою руку к груди, прижал ладонью. Его сердце билось часто, неровно.

— Спасибо, — прошептал он. — За этот шанс. Последний. Честное слово, последний.

Я не ответила. Я просто закрыла глаза, чувствуя под пальцами стук его сердца — того самого сердца, что когда-то билось так же для другой. Но сейчас оно билось здесь. Рядом. Разбитое, виноватое, но живое. И этого, как ни странно, в тот момент было достаточно, чтобы уснуть. Чтобы набраться сил на завтра. На свадьбу. На первую, самую болезненную трещину. На долгую и неизвестную реставрацию всего того, что мы когда-то называли любовью, а теперь боялись даже произносить это слово вслух.