Глава 31. Полное затмение

Возвращение из Гамбурга было встречено дома как возвращение героев. Аня испекла торт, Игорь накрыл стол, Артем, теперь уже уверенно стоявший у опоры, радостно стучал ложкой по своему стульчику. Мы, загоревшиеся новой идеей — берлинской коллекцией для галереи Вайса, с энтузиазмом делились планами. Даже Ольга, несмотря на усталость от перелета, светилась от гордости за брата и за общее дело.

Именно в этот момент, когда казалось, что все звезды наконец сошлись для нас, вселенная решила устроить проверку на прочность. Полную.

Началось с Артема. Через два дня после нашего возвращения у него поднялась температура. Невысокая, но упорная. Аня, памятуя о его недоношенности, впала в панику. Вызванный педиатр, молодая, спокойная девушка, осмотрела его, пожала плечами: «Зубы, скорее всего. Или легкая вирусная инфекция. Сбивайте температуру, наблюдайте». Мы наблюдали. Температура не спадала. На третий день Артем стал вялым, перестал интересоваться игрушками. Его тихий, болезненный плач резал сердце.

В четыре утра мы с Аней и Миланом везли его в детскую больницу. Дежурный врач, пожилой, усталый человек, осмотрел его более тщательно.

— Подозрение на инфекцию мочевыводящих путей. У таких малышей это часто и опасно. Нужна госпитализация.

Слово «госпитализация» прозвучало как приговор. Аня побелела, Милан обнял ее за плечи, но сам дрожал. Артема положили в бокс инфекционного отделения. Маленькое тельце в огромной больничной кроватке, опутанное проводами капельницы. Я осталась с ними, послав Андрея домой собрать вещи и успокоить Ольгу.

Пока мы сидели в холодном коридоре, ожидая результатов анализов, позвонил Игорь. Голос его был странно приглушенным.

— Мам, у меня новости. Плохие. С Ольгой.

Сердце упало.

— Что?

— У нее поднялась температура. Сильно. Кашель. Я вызвал «скорую». Подозревают пневмонию. На фоне ослабленного иммунитета… это серьезно. Ее везут в ту же больницу, но в терапевтическое отделение.

Мир сузился до точки. Внук в инфекционке. Сестра мужа с подозрением на пневмонию. Все в один день. Все в одну больницу. Я сидела на холодной пластиковой скамейке и чувствовала, как трескается тот самый фундамент, который мы с таким трудом выстраивали. Одновременно в двух местах.

Я позвонила Андрею. Он уже был в пути в больницу с вещами для Ольги.

— Я в шоке, — его голос был хриплым от усталости и страха. — Как так? Все сразу?

— Не знаю. Соберись. Теперь ты — наш командный центр. Я здесь, с Аней. Ты — с Ольгой. Игорь пусть занимается логистикой: еда, лекарства из аптек, связь с врачами.

— Хорошо. Марин… прости. Я должен быть с ней. Она одна.

— Конечно. Мы справимся.

Так начались наши больничные будни. Они разделили нас физически, но сделали командой, как никогда. У нас был общий чат под названием «Штаб». Туда стекалась вся информация.

«Игорь, 08:15: Для Оли выписали сильный антибиотик, его нет в аптеке больницы, ищу по частным»

«Аня, 10:30: У Темки взяли анализ, ждем результат. Температура 38.2»

«Андрей, 12:00: Оле поставили капельницу. Дышит тяжело. Врач говорит, прогноз осторожный, но шансы есть»

«Я, 14:00: У Артема подтвердилась инфекция. Назначают свой антибиотик. Капают. Плачет, бедный»

«Игорь, 16:30: Антибиотик нашел. Везу. Мам, ты поела?»

«Я, 17:00: Аня не ест. Уговори ее»

Мы жили в этом чате. Он был нашей нервной системой. Андрей ночевал на раскладушке в палате Ольги. Я — в комнате матери и ребенка при инфекционном отделении с Аней. Мы виделись краем глаза в больничной столовой, обменивались беглыми объятиями и термосом с кофе. Его лицо было серым от недосыпа, мои руки тряслись от усталости.

На третий день Артему стало чуть лучше. Температура пошла на спад. Он слабо улыбнулся Ане, и она разрыдалась от облегчения. Мы выдохнули. Немного.

А с Ольгой было хуже. Пневмония, наложившись на ослабленную химиотерапией иммунную систему, бушевала. У нее развилась дыхательная недостаточность. Ее перевели в палату интенсивной терапии. Андрея туда не пускали. Он сидел в коридоре, сгорбившись, и смотрел в одну точку. Когда я принесла ему поесть, он даже не вздрогнул.

— Она борется, — прошептал он, не глядя на меня. — Я слышал, как она говорит сквозь кислородную маску: «Не смей, зараза». — Он попытался улыбнуться, но получилась гримаса боли. — А я… я не могу ей помочь. Ничем.

Я села рядом, обняла его за плечи. Он был холодным и напряженным, как камень.

— Ты помогаешь. Тем, что здесь. Она знает. Она чувствует.

— А если… — он не договорил.

— Не «если». Она выкарабкается. У нее же боевой характер. Она уже победила однажды.

В этот момент из палаты вышел врач. Молодой, с умными усталыми глазами.

— Родственники Лариной?

Мы вскочили.

— Ей стало немного лучше. Сатурация поднимается. Антибиотик, кажется, начинает работать. Но ночь будет решающей.

Это была тонкая ниточка надежды. Андрей схватил врача за рукав.

— Она… она будет жить?

— Будем надеяться. Она крепкая, ваша женщина. Даже в таком состоянии ругаться пыталась, что маска неудобная.

Мы засмеялись сквозь слезы. Истерически, нервно. Но это был смех. Знак жизни.

Ночь мы провели порознь, но в одном ритме. Каждые полчаса я писала Андрею: «Как там?» Он отвечал: «Держится». В три ночи он написал: «Врач вышел, сказал — стабильно. Кризис, кажется, миновал». Я расплакалась, разбудив Аню. Мы обнялись, две матери, спасающие своих детей — одного маленького, другую взрослую, но такую же хрупкую.

Утром, когда Артема перевели из бокса в обычную палату (опасность миновала), а Ольгу — из реанимации обратно в терапевтическое, мы с Андреем наконец встретились в больничном дворе. Было холодное, серое утро. Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Потом он шагнул ко мне и просто упал головой мне на плечо. Его могучие плечи тряслись от беззвучных рыданий. Я гладила его по спине, по коротко остриженным волосам, и плакала сама. От страха, который отступал, и от безумной усталости.

— Все хорошо, — бормотала я. — Все будет хорошо.

— Я не смог бы… без тебя, — выдохнул он. — Я бы развалился.

— Мы бы развалились вместе. Но мы держались. Друг за друга.

Через неделю мы выписали Артема домой. Бледного, похудевшего, но живого и улыбающегося. Ольгу выписали через десять дней. Она вернулась домой на инвалидной коляске (слабость после болезни была жуткой), но с тем самым, знакомым огоньком в глазах.

— Ну что, — сказала она, оглядывая нас всех, собравшихся ее встречать. — Не удалось вам от меня избавиться. Придется дальше терпеть.

Мы смеялись. Потому что это была победа. Не громкая, не красивая. Тихая, выстраданная, пахнущая больничным антисептиком и детской присыпкой победа жизни над смертью. Сразу на двух фронтах.

Вечером, когда все утихомирились, мы с Андреем сидели на кухне. Не было сил даже на чай.

— Полное затмение, — сказал он, глядя в окно на темное небо.

— Затмение проходит, — ответила я. — И звезды снова видны. Даже ярче.

Он взял мою руку, переплел пальцы со своими.

— Спасибо. За то, что была моей второй половинкой даже тогда, когда мы были в разных концах коридора. Или города.

— Мы всегда вместе, — сказала я просто. — Даже когда порознь. Потому что мы — команда. И теперь это проверено не бизнесом, не славой, а болью и страхом. И мы выдержали.

Он кивнул. И в этом кивке было больше смысла, чем в тысячах клятв. Мы прошли через полное затмение. И вышли из него. Не такими же. Более прочными. Как два дерева, которые, переплетясь корнями, выстояли в самый сильный шторм. И теперь могли дышать свободнее. Потому что самое страшное было позади. А впереди… впереди была просто жизнь. Со всеми ее маленькими радостями, заботами и этой бесценной, выстраданной близостью, которая уже не была ни любовью, ни дружбой. А чем-то большим. Названия чему, может, и не существовало. Но оно было. И этого было достаточно.