Глава 55. Срок годности

Август застал нас врасплох жарой и внезапной тишиной. Кровля была готова, окна вставлены, в доме пахло свежей краской, деревом и… пустотой. Самый шумный, самый видимый этап стройки закончился. Осталась внутренняя отделка: штукатурка, полы, сантехника, электрика. Работа тонкая, медленная, не такая зрелищная. И главное — она требовала денег. А деньги от продажи питерской квартиры таяли с каждым днём, как лёд на августовском солнце.

Мы сидели с Андреем в тени на крыльце почти готового дома. Вернее, на том, что должно было стать крыльцом — пока это была просто бетонная плита. Перед нами лежала распечатка сметы, испещрённая красными пометками Людмилы: «СРОЧНО!», «Дорого!», «Ищем альтернативу».

—Электрик выставляет счёт на тридцать процентов выше, — мрачно сказал Андрей, ткнув пальцем в строку. — Говорит, не учли сложную разводку для «умного дома» Милана. Сантехник тоже...

—А у нас осталось? — тихо спросила я.

Он назвал цифру. Её хватило бы на электрика или на сантехника. Или на полы. Но не на всё сразу. Мы упёрлись в финансовую стену. Снова. Только теперь стена была не метафорической, а очень конкретной, и упиралась в неё наша почти готовая мечта.

—Можно взять кредит, — предложил я без особой веры.

—Нет, — резко ответил Андрей. — Не хочу начинать жизнь здесь с долга. Это будет не наш дом. Это будет дом банка. Я слишком долго шёл к тому, чтобы быть свободным от обязательств.

Он замолчал, глядя на свой дом. На тот самый вид, который мы так любили. Теперь он был обрамлён аккуратным оконным проёмом. Но внутрь этого проёма мы не могли зайти и жить. Потому что там не было света, воды и тепла.

—Значит, откладываем, — сказала я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ждём. Копим. Ещё год. Может, два…

—А за это время что? — перебил он. — Окна запылятся. В доме заведётся сырость. Иван будет спрашивать, а мы будем у него, как школьники, отчитываться. Нет, Иван, ещё не живём, денег нет. Не могу, Марина. Не могу снова впадать в это состояние ожидания. В эту вечную «паузу».

В его голосе звучало отчаяние. Отчаяние человека, который прошёл долгий путь и увидел финишную черту, но не может через неё переступить из-за какой-то последней, дурацкой преграды.

Мы сидели, и тишина между нами снова стала тяжёлой. Как в те дни бесснежной весны. Мы снова были по разные стороны стены. Только теперь стена была не из непонимания, а из евро.

Вдруг на дороге показалась пыльная «Лада». Из неё вылез Иван, но не один. С ним был ещё один мужчина, лет шестидесяти, в заляпанной краской рабочей одежде. Они что-то оживлённо обсуждали, подходя к нам.

—А, хозяева! — крикнул Иван. — А мы тут про вас совещаем. Это — дядя Витя. Электрик. Но не тот, городской, что вам три шкуры драть собрался. А наш, деревенский. И сантехник заодно. Универсал.

Дядя Витя кивнул нам, оценивающе посмотрел на дом.

—Красиво ставите. Каркасник? Умно. Тёплый. А проблемы с деньгами, слышу?

Мы переглянулись. Как он узнал?

—Иван всё видит, — усмехнулся дядя Витя. — И болтает. Так вот, слушайте мое предложение. Я вам всю внутрянку сделаю: свет, воду, отопление — по уму, без ваших умных наворотов, но надёжно. Материалы вы закупаете сами, по моему списку, что дешевле. А моя работа… вы мне её отработаете.

—Как отработаете?»— насторожился Андрей.

—А у меня, — дядя Витя махнул рукой в сторону леса, — банька старая. Рухнуть грозится. А мне она нужна. Вы мне новую срубите. Не сейчас. Когда у вас руки освободятся. В следующем сезоне, например. Материал — мой. Работа — ваша. По бартеру. Старинный такой способ, слышали?

Мы остолбенели. Бартер. В двадцать первом веке. Работа за работу.

—Вы… вы уверены? — недоверчиво спросил Андрей. — Я, конечно, столяр, но сруб… это серьёзно.

—А я видел, как вы тут каркас собирали, — парировал дядя Витя. — Руки на месте. Глаз — есть. А я подскажу. И не один сруб, конечно. Мы с соседями поможем, на подъём. У нас тут, если что, так принято. Не деньгами, так трудом. А то все на кредиты подсели, как на иглу.

Иван согласно кивал.

—Правда, правда. Я, кстати, за проверку пчёл своих тоже могу помочь. У меня мёд — лучше любых денег. На зиму запасайтесь.

Мы с Андреем смотрели то на дядю Витю, то на Ивана. Этот поворот был настолько неожиданным, таким «не из нашего мира», что голова шла кругом.

—Но… почему? — наконец выдавила я. — Мы же вам чужие, городские…

—А соседи, — просто сказал Иван. — И дом вы тут строите не для понтов, а чтобы жить. Это видно. Значит, свои. А своим — помогают. Или бартерятся. Это чтоб вам не совестно было за дармовщину.

Андрей медленно поднялся, протянул руку дяде Вите.

—Договорились. Списки материалов — завтра. Работаем.

—Вот и славно, — хлопнул его по плечу дядя Витя. — А теперь показывай, где у тебя щиток стоять будет. И где котельную думаешь?

Они ушли в дом, что-то оживлённо обсуждая. Иван остался со мной.

—Что, не ожидали? — ухмыльнулся он. — Думали, тут все дикие, только мёд и пчёлы? Мы, милая, может, и без ваших гаджетов, но зато с головой. И с понятиями. Видим, люди работают — уважаем. Видим, шарашкины конторы — гоним. Вы — работаете. Значит, поможем. Чтобы срок годности у вашей мечты не вышел.

—Срок годности? — переспросила я.

—А то! — Иван закурил. — Мечта, как молоко. Пока свежая — сила в ней есть. Постоит без дела — скиснет. Завоняет. А вам её теперь в дом превращать надо, пока не скисла. Пока жар в глазах не потух. Мы ж видим, он у вас ещё есть, жар-то. Вот и подбросим дров в топку. Чтобы не потух.

Он потушил окурок, кивнул и пошёл к себе. Я осталась одна на бетонной плите, слушая, как из дома доносятся голоса Андрея и дяди Вити, смешанные со звуком дрели.

Финансовая стена оказалась не стеной. Она оказалась дверью. Дверью в другой мир, где ценились не цифры на счету, а умение держать в руках рубанок и слово. Где «срок годности» мечты был важнее срока кредитной выплаты.

И мы, случайно, по счастливой ошибке, оказались в этом мире своими. Нашими кривыми руками, нашим упрямством, нашим почти готовым домом, который ждал не денег, а просто — соседской помощи и нашего общего труда.

Срок годности нашей мечты был продлён. Не банком. Не кредитом. Дядей Витей, Иваном и их старомодным, бесценным бартером. И в этом была какая-то дикая, простая, железная справедливость.