Глава 9. Промежуточная станция

Решение Ани приехать повисло в воздухе как громоотвод, мгновенно перетянув на себя все напряжение. Наши личные развалины вдруг стали мелкими и неважными на фоне грядущего материнства двадцатитрехлетней девчонки. Мы стали общаться короткими, деловыми фразами, как сотрудники на аварийной стройке.

— Я заказал ей билеты на следующую пятницу, — сказал Андрей за завтраком в среду, не отрываясь от экрана планшета.

— Хорошо. Я освобожу комнату Игоря, там нужно поменять постельное белье.

— Я заеду в ИКЕА, куплю ту прикроватную тумбу, на которую она жаловалась в прошлый раз. Та шаталась.

— Договорилась с Юлькой, она свяжется со своим гинекологом, лучшим в городе. Нужно будет Анечку сразу обследовать.

Мы действовали слаженно, эффективно. Это был хорошо отлаженный механизм кризисного управления, ржавый от неиспользования, но все еще работающий. Я ловила себя на том, что иногда, обсуждая детали, я смотрю на него и не вижу Леру, не вижу предателя. Вижу отца моих детей. Союзника. И это было почти страшнее ненависти. Потому что привычно. Потому что удобно.

В четверг утром, когда он уехал в офис на одну из последних своих «передач дел», ко мне в дом ворвался новый ураган. Игорь. Сын. Без предупреждения, с огромным рюкзаком и лицом, на котором бушевала буря обид двадцатишестилетнего мужчины, который только что узнал, что его младшая сестра беременна, а родители, оказывается, живут в разных комнатах, и вообще «что здесь происходит?».

Он ввалился в прихожую, скинул ботинки так, что они отлетели к стене, и уставился на меня, скрестив руки на груди.

— Привет, мам. Весело у вас тут.

— Игорь, — попыталась я взять под контроль ситуацию. — Ты почему не предупредил? Я бы…

— Что? Приготовила бы легенду? — перебил он. Его голос был холодным, как лед. — Аня все рассказала. И про свою историю, и про то, что у вас тут… — он махнул рукой вокруг, — апокалипсис какой-то. Почему я узнал это последним? Почему мне никто ничего не сказал?

Он был прав. Мы с Андреем так увязли в собственном болоте, что забыли о сыне. О том, что у него тоже есть право знать, что его семья трещит по швам.

— Извини, — сказала я просто, без оправданий. — У нас были другие заботы.

— Да? Какие? Папашу от какой-то хипстерши отваживали? — язвительно спросил он. Слово «хипстерша» прозвучало так ядовито и точно, что я вздрогнула. Аня, видимо, не стала вдаваться в детали, но суть уловила.

— Игорь, не надо так.

— А как надо? — он подошел ближе, и я увидела в его глазах не злость, а боль. Ту самую, детскую боль от того, что опора мира рушится. — Вы что, разводитесь?

— Не знаю, — честно ответила я.

— Боже, — он прошелся по гостиной, останавливаясь перед шкатулкой и табуреткой. — Что это? Поделки в детский сад? Это теперь символы вашей… вашей чего?

— Нашей попытки, — раздался голос из дверного проема.

Мы обернулись. Андрей стоял на пороге, с сумкой из «Оби» в руках. Он выглядел уставшим, но собранным. Видимо, услышал голос сына с порога.

— Пап, — Игорь кивнул ему без эмоций. — Поздравляю. И с внуком, и с новыми хобби.

— Хватит, — тихо, но так, что мороз пробежал по коже, сказал Андрей. Он бросил сумку на пол и прошел в центр комнаты. — Ты имеешь право злиться. Имеешь право на вопросы. Но ты не имеешь права хамить матери. И не имеешь права насмехаться над тем, чего не понимаешь.

Они стояли друг напротив друга, два мужчины, почти одного роста. Игорь — молодой, взрывной, с обидой, вырвавшейся наружу. Андрей — постаревший, просевший, но в его позе была какая-то новая, обретенная тяжесть.

— А что тут понимать? — голос Игоря дрогнул. — Вы все сломали. Все, что было. Нашу семью. Ради чего? Ради каких-то дурацких ощущений в пятьдесят лет?

Андрей вздохнул. Он посмотрел на меня, как бы ища поддержки или разрешения. Я молча кивнула.

— Ради того, чтобы не задохнуться, — сказал Андрей, обращаясь к сыну. — И да, я выбрал для этого самый идиотский, самый подлый путь. И чуть не потерял все. Не «все» в смысле квартиру и дачу. А вас. Маму. Себя. Я уже почти потерял. И теперь, — он показал рукой на табуретку, на шкатулку, — теперь я пытаюсь собрать осколки. Криво, уродливо, как получается. Но я пытаюсь.

Игорь молчал, сжимая кулаки.

— А ты, — продолжал Андрей, — ты имеешь полное право сказать, что твой отец — сволочь. И не разговаривать со мной. Но не имеешь права делать больно матери. Она через что прошла… — его голос сорвался. — Ты даже представить не можешь. И при этом она здесь. Она не сбежала. Она дает мне шанс, которого я не заслуживаю. И пытается спасти то, что еще можно спасти. Включая твое отношение ко мне.

Комната замерла. Игорь смотрел то на отца, то на меня. Его гнев таял, обнажая растерянность.

— Я просто… я не понимаю, как так можно, — выдохнул он.

— И я не понимал, — сказал Андрей. — Пока не оказался по ту сторону. Это не оправдание. Это диагноз. Я болен эгоизмом и трусостью. И лечусь. Медленно.

Он подошел к Игорю, остановился в шаге.

— Прости, что втянул тебя в этот ужас. Прости, что подвел. Как отец. Как муж. Ты можешь меня презирать. Но, пожалуйста, не отдаляйся от мамы. И помоги сестре. Ей сейчас в тысячу раз страшнее, чем нам всем.

Игорь опустил голову. Плечи его ссутулились. Когда он снова поднял глаза, в них стояли слезы.

— Черт, — прошептал он. — Черт возьми.

Он не бросился в объятия к отцу. Не простил. Он просто рухнул на диван, закрыл лицо руками. Андрей тяжело опустился рядом, но не касаясь его. Я стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как во мне борются мать и жена. Мать победила. Я подошла, села с другой стороны от Игоря, обняла его за плечи. Он не отстранился.

— Все будет сложно, — сказала я в тишину, нарушаемую только его сдавленными рыданиями. — И с Аней, и с нами. Но мы остаемся семьей. Какой-никакой. И будем пробиваться. Вместе.

В этот момент мобильный Андрея, лежавший на столе, завибрировал. На экране горело имя: «Лера». Он вздрогнул, как от удара током. Игорь поднял голову, увидел экран. Его лицо исказилось гримасой брезгливости и новой боли.

— Отключи, — тихо сказал я.

Андрей схватил телефон, не глядя, отклонил вызов и тут же выключил аппарат. Движения были резкими, почти паническими.

— Она… она иногда звонит. Последнее время реже. Я не беру.

— А почему не заблокировал? — спросил Игорь, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки.

— Не знаю. Как будто… будильник. Напоминание о том, кем я был. Чтобы не забывать.

Игорь что-то хотел сказать, но сдержался. Он встал, прошелся по комнате.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Когда Аня приезжает?

— В пятницу, — ответила я.

— Окей. Я остаюсь. До ее приезда как минимум. Помогу тут что ли… — он мотнул головой в сторону сумки из «Оби». — Тумбу эту собрать.

Это был не белый флаг. Это было временное перемирие. Принятие факта катастрофы и необходимость совместных действий в ее эпицентре.

Вечер мы провели втроем, собирая тумбу. Игорь, с его инженерным образованием, руководил процессом. Андрей, с непривычки, путался в инструкции и несколько раз ронял винты. Я подносила инструменты, держала детали. Было неловко, напряженно, но было и что-то… живое. Мы что-то делали вместе. Не для себя. Для Ани. Для будущего внука.

Поздно ночью, когда Игорь ушел в свою старую комнату, а мы с Андреем остались одни среди упаковочного мусора и запаха нового ДСП, он сказал:

— Спасибо. За то, что не дала ему разнести меня в клочья.

— Он имеет право, — сказала я.

— Знаю. И он прав насчет блокировки. Сейчас сделаю.

Он достал телефон, включил его. На экране было несколько уведомлений о пропущенных вызовах и одно сообщение от того же номера. Он открыл его. Лицо его стало каменным. Потом он протянул телефон мне.

Сообщение было коротким: «Андрей, я уезжаю. В Индию, в ашрам. На неопределенный срок. Это не жест. Это необходимость. Я поняла, что искала покой не в другом человеке, а в бегстве от себя. Прости за всю боль. И прощай. Л.»

Я прочитала, вернула телефон. В душе не было ни злорадства, ни облегчения. Была только усталость. Она тоже сбегала. Но в отличие от нас, у нее не было детей, которые врываются в дом с болью в глазах. У нее была только ее красивая, одинокая тоска, которую она теперь понесла к подножию Гималаев.

— Что будешь делать? — спросила я.

— Ничего, — он заблокировал номер, удалил сообщение. — Ее путь. Наш — здесь.

Он посмотрел на собранную тумбу, на пластиковые пакеты с мусором, на меня.

— Завтра приедет Аня. Надо будет встречать.

— Да. И ей не нужно знать про это сообщение. Никогда.

— Конечно.

Мы разобрали мусор, помолчав. Потом он неловко сказал:

— Я, наверное, пойду спать. Тебе… может, вернуться в спальню? Хотя бы потому, что Игорь здесь, и он не должен видеть…

Он не договорил. «Что мы в разных комнатах». Он хотел сохранить лицо перед сыном. Это был не романтический порыв. Это была прагматика.

Я подумала о стене, которую нам предстояло красить. О дочери, которой нужна была крепкая, а не треснувшая опора. О внуке, который уже существовал где-то там, во чреве моей девочки.

— Хорошо, — сказала я. — Я вернусь. Но это ничего не значит.

— Я знаю, — он кивнул. — Это просто… промежуточная станция.

Так и получилось. Я принесла свои вещи из гостевой. Мы легли на свою сторону кровати, повернувшись спиной друг к другу, как делали это последние годы. Но между нами теперь не лежала невидимая Лера. Лежала реальная, тяжелая ответственность. Общая беда, которая, как ни парадоксально, сшивала наши миры грубыми, но прочными нитями.

Перед сном я услышала, как он шепчет в темноту:

— Марин?

— М-м?

— Спасибо, что вернулась. Хотя бы на эту станцию.

Я не ответила. Но и не отвернулась дальше. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя тепло его тела в сантиметре от моей спины. Враждебное, чужое, но знакомое тепло.

Мы не помирились. Мы не начали все сначала. Мы просто сошли с поля боя и отступили на нейтральную территорию, окопавшись в одном окопе под названием «семья». Потому что надвигалась новая буря, и укрываться от нее поодиночке было бы безумием.

А завтра нужно было ехать в аэропорт. Встречать нашу девочку. Нашу беременную, испуганную девочку, которая везла с собой не просто новость, а целый новый мир, готовый обрушиться на наши хрупкие, покалеченные жизни. И встречать его нам предстояло вместе.