Глава 24. Майя

Громкий шум оглушает. Замираю, боясь, что меня сейчас словят. Но понимаю, что это так сильно выстукивает моё собственное сердце. Кажется, это у меня внутри всё рухнуло.

Прикрываю глаза, стараясь осознать.

У нас с Боженой разные мамы?

Как так получилось?

Почему никто и никогда об этом не упоминал? Уверена, такая новость не прошла бы мимо всех. Кто-то должен был знать, не только семья. Но я даже намека на такой слух не ловила.

– Извините, Лидия, мне нужно отойти, – сквозь толщу воды слышу голос Артёма.

– Ох, я же говорила – называй меня на «ты». Я ведь не старуха.

Проводки в моей голове работают с перебоями. Рывками доносят информацию, что нужно двигаться. Не хочу попасться сейчас Рязанову. Мне нужно переварить услышанное.

Быстро прячусь в своей спальне. Забираюсь на кровать, укрываюсь пледом с головой. Тишина укутывает, позволяя пережить ту правду, которую я совершенно не желала знать!

Кто из нас не родная?

Божена? Я?

Моя мама не моя?

Поэтому она никогда не заступалась, позволяла отцу воспитывать в строгой манере? Но ведь Божену воспитывали так же, как бы мне не хотелось играть в главную жертву.

Я? Божена?

Пытаюсь угадать, перебирая разные воспоминания. Словно детектив ниточки распутываю, стараясь самой угадать. Понять как эта новость связана со всем остальным.

Мама в нашей жизни была… Не знаю, лишь должностью? Данностью? Я безумно её люблю. Как и отца. Пусть неправильно и они делают мне больно, но от этого никуда не деться. Любовь, наверное, у всех детей на подкорке сознания выбита. Несмотря на всё, к родителям просто так не исчезает.

Не скажу, что мама не обращала внимания на нас с сестрой… Но какого-то особого тепла мы не получали. Ни я, ни Божена. За нами следила няня, правилам поведения учил отец. Мама лишь изредка направляла, но ни разу не попыталась защитить!

Вот только… Было много и хороших моментов! Как мама подкидывала в карманы гору шоколадных конфет, подмигивая. Или делала крюк по дороге от школы до дома, чтобы свозить нас в кино.

Мы не были близки, но эта близость была!

Я знаю, что мне достаточно пойти к Рязанову, и он всё мне расскажет. Но я не могу избавиться от привычки. Всё плохое – сначала в одиночестве. Будто это моё личное время пострадать.

Кроме того, я и так постоянно выгляжу в глазах Рязанова жалкой! Не хочется добавлять ещё и сцену, где я расплачусь из-за такого… Не пустяка, но не самая страшная новость на фоне всего.

– Можно? – Артём заглядывает без стука.

– Я сплю, – бормочу, сильнее натягивая плед. – Я очень устала, давай позже. Уверена, это подождёт до вечера и…

– Я знаю, что ты слышала наш разговор с Лидией. Только не уверен насколько много. Поговорим?

– Нет.

Только мужчину это не останавливает. Он присаживается на кровать рядом, чувствую, как матрас прогибается под его весом. Если Рязанов сейчас меня коснется – я ему эту руку отгрызу.

Но видимо у него достаточно инстинкта самосохранения, чтобы не делать этого. Мужчина просто сидит рядом со мной, не двигаясь. Ждёт, когда я обращу на него внимание.

– Артём, – я резко сажусь, едва не врезаясь в мужчину. – Я сейчас снова буду… кусаться. А ты начнешь огрызаться, что не твоя вина. Поэтому просто дай мне пережить это в одиночестве.

– А не легче всё узнать сейчас, а не топить себя глупыми сомнениями?

– Мне нужно время…

– Пострадать и пожалеть себя?

– Именно! – воинственно вскидываясь. – Вот такая я! Люблю страдать, пускать сопли и по двадцать раз всё обдумывать. Поэтому оставь меня в покое! Или ты хочешь поругаться?!

Щурюсь, мои губы подрагивают от подкатывающей злости. Я знаю, что веду себя неразумно, мне не нужно на это указывать. Я лишь попросила паузу, чтобы успокоиться. А Рязанов словно специально драконит меня.

А ведь он драконит!

С этой дерзкой мальчишеской улыбкой лишь сильнее раззадоривает меня. Смотрит внимательно, ожидая, когда внутри меня произойдёт извержение вулкана новым потоком криков.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю максимально спокойно, сжимаю кулаки под пледом. – Специально делаешь из меня истеричку?

– Прости, Майин, – мягко улыбается, чем злит меня только сильнее. – Это, кажется, привычка в общении с тобой. Выводить на эмоции, чтобы нормально поговорить.

– Ругань и нормальность – априори разные вещи.

– Не у нас с тобой. По-другому не очень получается, да? Зато как ругались, так хоть что-то выплывало.

– Выплывало? Мы орали друг на друга, а после…

– Мирились поцелуями? Ага, было дело. Зато никаких претензий не оставалось. На самом деле, Майин, я тебе говорил – иногда я не знаю как с тобой говорить, чтобы не обидеть.

– К тридцати годам стоило научиться разговаривать с женщинами.

Хмыкаю, играя с ниточками, торчащими из пледа. С удивлением понимаю, что этот бестолковый разговор помог мне отвлечься. Рязанов умело сместил фокус моего внимания. Вместо того чтобы дальше страдать, я на мужчину переключилась.

Стреляю взглядом в Артёма, тот виновато улыбается. Понял, что я его раскусила. Придурок. Нельзя было просто про другое разговаривать? Обязательно тормошить прошлое?

– Рассказывай, – вздыхаю. – Что именно тебе рассказала моя тётя?

– Тебе весь рассказ или короткую выжимку? – мужчина перестраивается куда легче, интересуется строго по-деловому. – Или самое главное?

– Не знаю. Я слышала только окончание, что у нас с Боженой разные матери. Лучше… Можно я просто буду задавать вопросы? Так мне будет проще.

– Тебе можно всё.

– Как так получилось? У отца была любовница? Господи, или отец тоже неродной?

– Нет, отец у вас один и тот же. Была любовница. Она забеременела, ребенка отдала. По словам Лидии: «Укатила в неизвестном направлении, прихватив с собой деньги».

– Отец её очень любил, да?

Вижу в глазах Артёма удивление, и это лучший ответ. Значит, действительно любил. Рязанов просто не знает, какого это воспитываться в таких семьях, как моя.

Где репутация – превыше всего.

Где можно ходить в синяках лишь из-за того, что недостаточно примерно вёл себя на каком-то мероприятии.

Где единственная причина принять дочь от любовницы, рискнув подставить свой выстроенный образ идеального семьянина под удар, это безумие.

Или любовь.

Для меня не было особым секретом, что брак моих родителей был больше договорным, чем выстроен на глубоких чувствах. Или, опять же, у них очень странная форма любви.

– Очень, – подтверждает Рязанов после долгого молчания. – Но, судя по всему, недостаточно для развода.

– Недостаточно, – горько усмехаюсь. – С другой стороны, это подтверждение, что я не ошибалась.

– В чём? Ты что-то подозревала?

– Ага. Что любовь у моего отца своеобразная. Хоть в этом была права. Значит… Просто сорви пластырь: я или сестра? Я не хочу гадать и…

– Ты.

– Нет.

Артём странно косится на меня, а я лишь хмыкаю. Я делала ставку на Божену. Есть же какие-то теории про то, что детей от любимых балуют больше. Ценят, жалеют и всё такое.

Себя бы я скорее отнесла к категории «нелюбимая дочь», для которой требования были завышены. Всё оборачивается не так, как я думала. И это сбивает с толку.

– А в принципе логично, – произношу медленно. – Она укатила, он не простил, решил срывать злость и обиду на мне. Сходится, да.

– Майина… – Рязанов тянется к мой ладони, но я качаю головой.

– Мне не нужны утешения, я в полном порядке.

– Иди ко мне.

– Артём…

– Да-да, ты гордая и самостоятельная, а я тебя бешу. Иди сюда.

Мужчина не ждет моей реакции, после притягивает к себе. Обнимает меня крепко, словно у него есть на это право. Пальцы Артёма тут же начинают играть с моими волосами, не в силах вести себя спокойно.

– Я не хрустальная и не развалюсь, – фыркаю в его плечо. – Со мной всё будет хорошо. Не поверишь, но это не особо ранит. Мне сейчас даже спокойнее.

– Спокойнее?

– Да. Я всё пыталась понять, какое между нами с Боженой различие. Разная степень строгости в воспитании. Думала, что может это из-за её ранней беременности… А теперь всё встало на места. Так что можешь отпустить меня.

– Уверена?

– Всевышний, Рязанов! Меня не нужно гладить по головке каждый раз, когда всплывает очередная плохая новость.

– У меня есть подозрение, что тебя не особо и гладили.

Я, зачем-то, кусаю губу, глуша в себе слова про Влада. Мой муж, возможно, и оказался мудаком, но это не значит, что у нас всё было плохо. Нет, если бы не всплывшая ложь мужа – я бы дальше была счастлива с ним.

Утешения Артёма слабо отличаются от того, как вёл себя Влад. Но у мужа, конечно, границы дозволенного были чуть шире. Хотя я не могу вспомнить, когда Салманов последний раз вот так просто перебирал мои пряди.

А Рязанов это делает. Мягко касается волос, зарывается в них. Чуть царапает кожу головы, а у меня мурашки ползут по спине.

У меня нет ни одной причины сидеть вот так, в объятиях Рязанова. Нужно отодвинуться и продолжить разговор. Но это молчание позволяет мне собраться и раскидать мысли по полочкам. А ещё…

Быть слабой – ужасно. Но когда кто-то в этот момент подхватывает и позволяет слабость – всё-таки приятно.

– Хватит меня лапать, – бахвалюсь, толкая Артёма в плечо. Тот отодвигается. – Я серьезно, это не худшее. То есть… В моей семье всё ненормально? Хах, рассказать тебе про мою сестру и племянника? Родство сильнее, чем я думала.

– Если язвишь, значит всё нормально, – мужчина усмехается, но всё равно цепким взглядом осматривает меня. – Продолжим?

– А есть ещё что-то? Боже, жги. На самом деле моя семья наркобароны? Мы в секте, а я не знала?

– Майин.

– Прости, это инстинкт самосохранения. Я просто боюсь представить, какую ещё информацию ты узнал.

– Важной? Никакой. Но я думал ты захочешь больше узнать про… Свою мать?

– Мою маму я знаю.

Отрезаю, поднимаясь на ноги. Всё тело звенит от напряжения, чувства пружинят, выталкивая яд в кровь. Хочется что-то делать, чтобы меньше думать обо всём.

Я пока не могу понять что чувствую, узнав, что моя мама – неродная мне. А где-то есть женщина, которая родила и продала, укатив в счастливое будущее. Всё воспринимается словно через толстое стекло.

Картинка размазывается, эмоции не долетают.

– Ты не хочешь ничего знать? – Артём удивленно смотрит на меня, тоже поднимается. – Про неё, как…

– Если это нужно для моей безопасности – узнай. Но лично для меня… Нет, спасибо. Обойдусь.

– Понял. Майин, ты в порядке?

– Хватит.

Я прошу строже, разворачиваясь. Не утруждаю себя фальшивой улыбкой, но взглядом пытаюсь передать, что со мной всё в порядке и не нужно переспрашивать каждую секунду, словно я сорвусь.

То, что я иногда люблю повариться в собственных проблемах, это не значит, что мне нужная чужая жалость. И сейчас Рязанов своей заботой не делает лучше.

Вся комната словно пропитывается чужим сочувствием, которое только сильнее давит. Может, с этим связано моё долгое молчание. Попытки скрыть всё внутри. Потому что эта жалость – она когтистыми лапами сжимает горло, заставляя чувствовать себя какой-то неправильной.

– Давай пройдёмся, – прошу, надеясь, что на свежем воздухе это ощущение исчезнет. – Или я одна прогуляюсь.

– Одной нельзя, – Артём первым двигается к выходу. – Пока непонятно что на самом деле случилось с Боженой. Ребята ищут, но точного ответа нет.

– Хорошо. Но! – упираюсь пальцем в плечо мужчины, тычу несколько раз. – Снова будешь смотреть как на зверушку, которую надо добить, но жалко – я пойду одна.

– Я не смотрел так на тебя.

– Ну, виделось это именно так.

Не знаю, свежий воздух помогает или Рязанов внял моей просьбе, но на прогулке действительно лучше. Мы отходим подальше от отельного комплекса, оставляя гуляющие семейные пары позади.

И с каждым шагом становится легче.

Я понемногу тушу собственные эмоции, начинаю думать. Это можно использовать? Нужно? Господи, сколько ещё скелетов в шкафах спрятано? Не уверена, что хочу о них знать.

Ощущение такое, что Вселенная просто выбрала меня в качестве подопытной и проверяет, как много можно скинуть на одного человека. О, держится, давайте ещё ебнем чем-то.

– Теть Лида знала всё время? – спрашиваю, получая кивок. – Ясно. Она этим шантажировала отца?

– Вроде того. Ты была права, Майин, у неё была информация, чтобы держаться подальше от вашей семейки. Но она больше неактуальна. Не для тебя.

– Почему?

– Интрижка двадцатилетней давности? Это едва всколыхнет воду. Больше будут судачить именно про дочь от любовницы.

– То есть, про меня? Ещё скажи, что отец переживает, чтобы меня вдруг не задели и не обидели.

– А ты не думала, что он  действительно  переживает?

Я понимаю, что Артём мало что знает о моей семье. И его вопрос лишь попытка разобраться, но всё равно заставляет меня чувствовать удар под дых. В нормальных семьях так принято, наверное, переживать за своих детей, беспокоится…

Но не в моей.

Просто мужчине этого не понять.

Я сама виновата, почти ничего не рассказывала. Боялась. То ли осуждения, то ли того, что Рязанов просто не захочет со мной связываться. Решит, что слишком много проблем с малолеткой.

Ведь для меня много значили наши свидания, отношения. Это были постоянные взрывы, качели и желание вмазать одному наглому преподавателю. Но я бы ни за что их не променяла.

Хотелось растягивать время вместе, смаковать каждое слово. Любую эмоцию впитывала в себя как губка. А расскажи я Рязанову, что у нас чокнутая семья, где даже улыбаться нужно правильно…

Он ведь не обещал ничего серьезного, я и не надеялась.

Просто раз за разом прыгала в эту вагонетку, что несла меня по американским горкам. Без страховки и надежды остаться прежней.

– Может ты прав, – отвечаю спокойно, поглядывая на Артёма. – Но у моего отца своеобразный способ проявлять свои чувства.

– Расскажешь? Я в принципе понимаю, но…

– Да нечего рассказывать. Стандартный набор: тотальный контроль, нельзя перечить, своеобразные манеры воспитания. Ты сам сказал, что всё понимаешь.

Передергиваю плечами. Я стараюсь изнутри пробить собственную сталь защиты, но не получается. Не могу просто произнести то, что нужно. Открыться, объяснить…

Это ведь просто.

Да, отец бил меня.

Да, повод был любой.

Да, я до сих пор не могу отойти от старых привычек, потому что так безопасней.

Если ты двигаешься по заученному маршруту – проблем не будет.

– Я сейчас обернусь, – произношу, пиная камешки носками кроссовок. – А ты не смотри на меня с жалостью, договорились? Серьезно, от этого только поганей.

– Жалеть кого-то плохо?

– Я всю жизнь должна была быть идеальной, Артём. Идеальных не жалеют. Ладно, забудь. Правда.

Я поворачиваюсь лицом к мужчине, торможу. Хочу хоть как-то объяснить ему, что я вдруг не превратилась в хрустальную вазу. Всё та же девчонка, которая шуточно дралась с ним за последнее пирожное и кусалась в поцелуе, если злилась.

Я где-то надломана, не умею жить как все. Но… Это не значит, что если надавить – то я сломаюсь окончательно. У всех свои тараканы в голове, у меня чуть более ебанутые.

– От того, что ты теперь знаешь, ничего не изменилось. Я всё такая же, – Артём медленно кивает, а я понимаю, что между нами всё уже поменялось. Поэтому и молчала. Не нужна мне такая реакция! – Серьезно. Я буду теперь бить – тебя! – если ты продолжишь смотреть так, словно я калека какая-то.

– Майин, у меня сейчас впечатление, что я нихуя тебя не знаю. Так что лучше я буду шагать аккуратно, как по минному полю, чем где-то передавлю.

– Не передавишь. Тём, я закалённая. В своей манере, но как есть. Да, реагирую иногда тупо. Не всегда умею принимать правильные решения. Но хоть сделай вид, что капельку веришь в меня.

– Ладно. При всём уважении к тебе, твой отец – уебан.

– Не новость, – смеюсь.

Рязанов качает головой, словно не понимает моего поведения. Это сложно объяснить другим. Но есть как есть. Назад не отмотать, можно лишь понемногу себя менять в будущем.

Наверное, нужно поступать как отец. Он ломал под себя, теперь мой черед. Ломать задубевшие привычки, чтобы двигаться дальше. Жить спокойно. По-другому.

– Расскажи мне больше, – прошу рвано, прикрыв глаза. – Про то, что случилось… С той женщиной, – мамой я её называть не собираюсь. – Она ведь появилась после свадьбы моих родителей?

– Насколько известно Лидии, то раньше. Илона была её знакомой, поэтому твоя тётя так много знает.

– Илона…

Произношу, словно разбирая это имя на частички. Никогда не слышала о такой девушке. Её полностью вычеркнули из воспоминаний. Значит вот как зовут женщину, которая родила меня и отдала за деньги.

Ведь если бы она хотела, то не смогли бы меня отобрать силой! Потому что это – скандал. Огромный, громкий скандал, которого мой отец вечно опасается.

– То есть, отец готовился к свадьбе, а при этом крутил роман с другой? – хмыкаю. – Теперь ясно, почему Влад ему так понравился. Есть что-то общее. Мысли в слух! – перебиваю Рязанова, который уже хочет сказать. – Лучше расскажи, что именно тебе сказала моя тётя. Теперь я готова выслушать.

Я мысленно благодарю мужчину за то, что тот переходит к делу. Без лишних эмоций, вороватых взглядов на меня. Надеюсь, Артём услышал меня и понял.

В принципе, история получается банальной. Договорной брак моих родителей, «ни-ни до свадьбы», вот мой отец и нашел себе девушку на стороне. Непонятно влюбился до или после, но сам факт был.

– Семья жала Соловьева, но он не заканчивал отношения, – продолжает Артём. – Они встречались и после свадьбы. А потом Илона забеременела. Подробности неизвестны, что они там решили. Но Илона родила, а после быстро уехала из города. Может после родов твой отец…

– До, – качаю головой. – Моя мама ведь должна была выглядеть беременной, а не сообщить про рождение дочери постфактум. Нет, уверена, что всё было решено заранее. Сразу.

– Хочешь узнать точно?

– Если ты думаешь, что эта информация не поможет оградить меня – тогда не стоит вообще тратить на это силы.

– Уверена? Может, подумаешь пока? Если тебе нужно время…

– Нет, я всё решила.

В моей жизни достаточно людей, которые меня не любили. Я как-то не хочу пополнять этот список. Даже если там что-то произошло, то четверть века – достаточный срок, чтобы всё исправить.

Я ведь не под замком и стражей сидела! Можно было найти меня, подкараулить где-то. Найти в социальных сетях, в конце концов. Какое ещё доказательство нужно, что не собиралась Илона становится любящей матерью?

– Вопрос останется открытым, – Рязанов не слушает меня. – Как захочешь – я узнаю.

– Я ведь сказала…

– Изначально ты вообще слушать об этом не хотела. Теперь – уже готова. Может, завтра передумаешь. Спрячешься в комнате, обдумаешь, а дальше…

– Серьезно? Ты сейчас меня ещё будешь упрекать? За то, как я привыкла реагировать?

– Жизнь дерьмо, Майин. У тебя – совсем пиздец. Я понимаю. Но прятаться тоже не вариант. Ты же хочешь воевать с отцом? Так настройся, что неприятных новостей будет дохрена. А не отказывайся слушать обо всём, что тебе не нравится.

– Я не отказывалась! – рычу ему в лицо. – Я попросила дать чертово время! Чтобы не выглядеть истеричкой или плаксой перед тобой. Принять любой вариант, а потом спокойно услышать правду.

Я спичка. Вспыхиваю, сгораю. Или Рязанов какой-то химический элемент, которого не хватало для взрыва. Потому что рядом с ним правила не работают.

Эмоции обостряются в сто крат, лавиной сносят всё внутри. Может потому, что это всегда было запретным плодом. А с мужчиной можно быть свободной, даже худшее показать.

Поддаться собственному безумию, зная, что не осудят, а подхватят.

– А нахрена сдерживаться? – Артём интересуется холодно. – Мне всё равно как ты отреагируешь. То есть… Любая твоя реакция – нормальная.

– А мне нет! Мне, чтоб тебя, – толкаю его в плечо, проходя мимо. – Не всё равно! Потому что… Ладно. Смотри.

Я бездумно стягиваю с себя футболку, оставаясь лишь в шортах и лифчике. Не думаю про то, что обнажаюсь перед Рязановым. Злость слишком сильно клокочет внутри.

Швыряю одежду в мужчину, тот ловит. Глаза у него – два блюдца. Приятно, что хоть так у меня какое-то преимущество. Не один Артём умеет удивлять.

– Этот шрам видишь? – указываю на правый бок, провожу пальцами по ребрам. – Это я в детстве играла с Боженой, упала на осколки. Было жутко обидно, потому что меня не пожалели, а отходили ремнем. Неделю я могла спать только на левом боку.

– Майин, – голос Артёма хриплым басом разносится по поляне. – Не стоит…

– Ты же хотел узнать? Вот, объясняю.

Может, Рязанов не хотел  этого  знать. Спрашивал не из праздного любопытства, но детали ни к чему. Но, может, это нужно именно мне? Рассказать всё хоть кому-то, да и оставить позади.

Я решила пойти против отца. Отстоять себя. Теперь нужно оборвать те ниточки, которые всё равно тянутся от недолюбленной девочки к её отцу и его правилам.

Я хочу объяснить. Себе, Артёму. Всё, что происходило. Вдруг саму себя пойму лучше? Найду в какой момент во мне всё окончательно прогнулось, а после буду ремонтировать.

Взгляд Рязанова бегает по телу. Обжигает кожу в местах, где задерживается. Странно обнажаться перед ним. Страшно. Потому что я не тело показываю, а запускаю глубже.

Под кожу.

Перед глазами всё рябит, в уголках собираются первые капли. Делаю рваный вдох, заставляя себя продолжить. Интуиция подталкивает.

Словно именно так нужно поступить.

Словно тогда что-то изменит.

– Здесь был вывих, – указываю на запястье, автоматом тру его. – Отец неудачно толкнул. А это шрам от аппендицита. Знаешь, уже ведь делали операции, там всего четыре или три дырочки. Но меня разрезали, потому что поздно привезли.

– Тебя насильно не пускали в больницу? – Артём сжимает кулаки. Кажется, его колотит не меньше меня. В глазах – застывшая сталь, желваки играют на лице. – Пиздец.

– Нет, я сама молчала. Потому что мы были на важном мероприятии. У нас запрещено болеть и подводить отца. Поэтому я скрывала боль и улыбалась всем, словно самая счастливая. А ещё…

– Майин, хватит.

Прости, Артём, что вываливаю на тебя всё.

Я не хотела бить по эмоциям мужчины. Но мне нужно это объяснить. Я не хрустальная, но и не стальная. Есть моменты в которых проще спрятаться в свой мирок, чем смело реагировать на всё.

– Нет, сейчас самое главное. У меня нет следов. Хотя… Вот, – оборачиваюсь спиной к Артёму, провожу пальцами по пояснице, пока не чувствую легкую выпуклость. – Незаметно, но там небольшой шрам от бляхи ремня. Неудачно соскользнуло.

– Неудачно?!

Артём кричит шепотом, и это звучит очень угрожающе. Это неправильно, что мне легче, когда ему не по себе… Но это как шоковая терапия. Словно старую кожу с себя сдираю.

До кости разрезаю всё старое.

Показываю всё, что внутри.

Потому что…

Это станет поводом, отправной точкой.

Не забываться, не прогибаться.

Меня стыдом сожрет, если теперь, когда Артём знает всё, я снова начну слушаться отца.

– Мне прилетало часто. Потому что я была капризным и непоседливым ребенком. А ещё эмоциональной. Слишком. А нельзя плакать при гостях. Или истерить, если кто-то сломал твою игрушку. Или жаловаться, что мне сложно целый вечер стоять в неудобных туфлях… Поэтому я привыкла – всё переживать в одиночестве. Угомонить эмоции перед тем, как показываться кому-то на глаза. Ты не подумай, не только плохие, хорошее тоже.

Добавляю зачем-то, хотя это звучит лицемерно и глупо. Но ведь правда. Возвращаясь со свидания или получая хорошую оценку – я тихонько визжала в подушку, чтобы никто не услышал.

Четыре стены моей спальни были молчаливыми свидетелями всех моих эмоций. Иногда я сдерживалась при всех, а после бежала к себе, чтобы справиться с происходящим. А иногда – наоборот. Пряталась, глушила всё внутри, а после выходила к людям.

Но это плотно въелось.

Самым глубоким шрамом осталось в сознании.

Яркие эмоции показывать нельзя.

Справляйся сама со всем так, чтобы никто не заметил, что тебе плохо.

Ведь даже с Артёмом, который первым увидел меня настоящую, я не была до конца честной. Показывала злость, радость, кусалась и смеялась, наплевав на приличия. Но мужчина никогда не видел, как мне плохо от наших ссор или насколько я рассыпалась после расставания.

– Я не говорю, что поступаю правильно. Но это механизм самосохранения, – бросаю взгляд через плечо, ломано улыбаюсь. Огонь внутри угасает, остаются угольки. – С тобой немного по-другому. Мы вечно ругались сразу, так сильно, что я сама себя не узнавала. Но… Это просто привычка. И с годами она становится всё сильнее.

– Но… – Артём прокашливается, будто голос подводит. – Даже за эту неделю ты сотню раз меня посылала и срывалась. И не боялась выглядеть слабой. Я просто пытаюсь понять тебя, Майин.

– Я ведь не робот, Тём! Боже. У меня нет заводских настроек. Иногда всё прорывается, иногда не страшно. Иногда, когда слишком сильный стресс, отбрасывает к привычному.

Я пожимаю плечами, стараюсь казаться беспечной. Но внутри меня – пустота. Болезненное ожидание, которое пульсирует в венах. Дико волнует какая реакция будет у Артёма.

Поймёт или нет?

Влад знал, но без особых деталей.

Рязанов первый, кому я рассказываю всю историю. Перед кем готова отбросить всё. Нет ни одного объяснения почему, но тело словно решило всё за меня. Язык выталкивал слова, эмоции искрили, не позволяя затормозить.

Встречаюсь взглядом с Артёмом, смотрю прямо.

Вот такая я.

Видишь меня?

Понимаешь?

– Прости, – произносит он хрипло.

– За что? Это ведь не твоя вина.

– Наше соглашение отменяется.

Я растерянно смотрю на Артёма, не понимая, что происходит. Как это связано? Почему? Слежу за тем, как мужчина приближается ко мне. Обнимает так сильно, что у меня ребра трещат.

Я хочу оттолкнуть мужчину, напомнить про утешения… А после понимаю, что они не мне нужны. Ему. Рязанов реагирует так остро, словно это его близкого человека так воспитывали.

Он дрожит. Его буквально трясет от злости, когда я обнимаю за торс. Позволяю прижать меня ближе, показать, что всё нормально. Я ведь не хотела его волновать.

А может и хотела.

Так ведь у нас всегда было.

Кричать, посылать, проклинать… И доносить саму суть вот таким вот способом. Извращенным и неправильным. Но действенным и быстрым.

– Я его убью, – обещает ледяным тоном, у меня мурашки бегут. – Я его в порошок сотру, Майина. Эта мразь больше никогда к тебе не подойдёт. И плевать мне на то, что ты хотела с ним сохранить отношения. Нихуя. Он должен потонуть, а я это обеспечу.