Глава 30

Рустам

— Почему, Рустам, ты болен? — она смотрит на меня своими огромными глазищами, а я не могу ответить. Не поворачивается язык.

Я и так достаточно наговорил и хорошо вижу, насколько моя Соня шокирована, она даже не пытается это скрыть. А мне и не надо, потому что я готов подписаться под каждым сказанным словом.

Я давно об этом думал, сегодня лишний раз убедился, насколько мало ценил свою жену. Насколько мне нравилось думать о ней, как о наивной беспомощной девочке.

Она и была такой поначалу, и это было удобно. Мне нравилось водить ее в дорогие рестораны, одевать в дорогую одежду, дарить дорогие подарки и украшения.

Меня устраивало, что наш дом стильный и ухоженный, устраивало, что когда я прихожу домой, меня ждет теплый ужин. И мне нравился наш секс.

Но мне в голову не приходило обсуждать с ней свои дела или делиться чем-то, связанным с бизнесом. Если у меня возникали проблемы, я предпочитал дома о них не говорить, отделывался общими фразами.

Первое время, когда Соня работала, она пыталась мне рассказать, что у них за день произошло в офисе. Но я был твердо убежден, что работу и личную жизнь надо разделять. Что нельзя тащить рабочие вопросы в дом, а домашние проблемы в офис.

И Соня делиться со мной перестала. А потом я настоял, чтобы она уволилась, и она уступила.

Нежный домашний цветок, удобная диванная подушка, домашняя кошечка — вот кем была для меня Соня. Я это даже не сразу понял, а только когда прошло время. И утвердился в своих выводах, когда увидел ее в работе.

Сегодня я в очередной раз смог убедиться, какая она на самом деле. Деловая, собранная, сосредоточенная и умненькая.

Впервые я оценил это на переговорах у Каменецкого, когда мне представили младшего специалиста финансового отдела Софию Дашкову. Смотрел на нее и не узнавал в уверенной в себе девушке мою нерешительную скромную Соню.

Теперь я понимаю, чего сам себя лишил — поддержки, помощи, советов, простого участия. Как она спорила со мной, доказывая, сколько потеряет компания, если я ее не послушаю!

Я давно с ней согласился, но мне нравилось смотреть, как она терпеливо доносит до своего упертого руководителя свою позицию. И испытывал от этого настоящий кайф.

У Руса с Ди так было с самого начала. Мы с ним оба пошли против воли матери и женились на девушках, которых выбрали сами. Отказались от выбранных ею подходящих кандидатур, нашли себе жен по любви, а не по договоренностям.

Только Рус с Дианой не просто муж и жена, они как две части одного целого. Русу достаточно посмотреть на Ди, и она его понимает без слов. Раньше я думал, это потому, что они почти ровесники, у них всего год разницы. А моя Соня слишком молоденькая, чтобы я делил с ней свои косяки.

Я слишком подсел на ее обожание и не готов был его лишиться. Я хотел быть для нее всесильным, всемогущим божеством, способным одним движением пальца решить все ее проблемы.

Но я был таким только потому, что ее проблемы были мелкими, несущественными. Мама донимает? Одна разъяснительная беседа, подкрепленная финансовым вливанием, и Вера становится образцовой матерью. И тещей, само собой, которая за зятя стоит горой.

Подружки не могут ходить по дорогим ресторанам? Безлимитная карта, с которой можно полгорода в ресторан сводить, не только подружек.

Скучно и хочется разнообразия — треннинги и семинары личностного роста, но лучше всего беременность и не одна. И так во всем.

Теперь понимаю — я не впускал ее в свою жизнь, просто позволял находиться рядом, и она приняла мои правила игры. Смирилась со своей ролью и не пробовала меня перешибить.

А стоило бы. С такими идиотами как я, убежденными в своей правоте, по-другому нельзя. В итоге когда я ее предал, Соня предпочла исчезнуть из моей жизни. И кому я сделал хуже?

Но в главном я не стал признаваться девушке, которая сидит и смотрит на меня распахнутыми от удивления глазами.

В том, что я по-прежнему ревную ее к Демиду. Только теперь не как мужчина, а как муж. Он сделал то, что должен был сделать я, он помог Соне стать самой собой. Раскрыться. Приобрести уверенность в себе.

Теперь он для нее друг, а я предатель, не стоящий ни прощения, ни внимания. Ничего…

— Почему ты молчишь? — она с тревогой наклоняется ближе, я чувствую ее запах и чуть не глохну от нахлынувшего желания.

Это не просто возбуждения, тут много чего намешано. Желание ее вернуть, завоевать заново, получить в свое полное и безраздельное владение. Без всяких Богданов. И Демидов. И остальных.

— Нет, Соня, я не болен. Я просто больше не хочу детей.

Замолкаю. Не поворачивается язык сказать про Амира правду. То, что я не люблю своего ребенка, никак не добавит мне плюсов в ее глазах, скорее, наоборот оттолкнет. И мне сейчас снова становится его дико жаль.

Почему ему не повезло родиться у такого недостойного отца? Чем он провинился? Виноват только я, а отвечает за все мой сын.

Но и лгать Соне не хочется, поэтому неохотно отвечаю:

— Есть такие люди, которым не стоит иметь детей. Из них получаются неправильные родители. Это сложно понять заранее. Я понял это, когда родился мой сын.

Она молчит, переваривает сказанное, а я продолжаю.

— Вот поэтому я рад, что у нас с тобой не получилось с детьми, Соня. Но теперь у тебя есть дочь, и раз вы с ее отцом не сошлись сразу, я хочу попросить у тебя дать мне шанс попробовать.

— Попробовать что? — спрашивает она заморожено.

— Попробовать дать мне возможность…

Меня перебивает звонок от матери. Первая мысль сбросить, но что-то внутри толкает ответить на вызов. Уже поздно, просто так она бы не стала меня беспокоить.

— Извини, — говорю Соне и принимаю вызов. — Да, мама.

— Рустам, сынок, у Амира носом пошла кровь. Я сказала Лизе вызывать скорую и еду туда, — голос матери срывается, и у меня внутри веет холодом.

— Хорошо, мама. Позвонишь, в какую больницу вас повезут, я приеду, — отвечаю, и когда поднимаю глаза, ловлю испуганный взгляд.

Соня

— Что с твоим сыном, Рустам? — спрашиваю и замолкаю, наткнувшись на замороженный взгляд Айдарова.

— Поехали, я тебя отвезу, — он оставляет вопрос без ответа, встает из-за стола, а у меня внезапно отказывают ноги.

Продолжаю сидеть, не в силах подняться. У Рустама на телефоне громкость стоит на максимуме. Он не слишком сильно прижимал телефон к уху, поэтому я слышала весь разговор.

Представляю, что это все происходит с моей малышкой, и меня накрывает паника. Детские болезни это то, с чем я так и не научилась справляться. Каждый раз, когда болеет дочка, я умираю от страха за нее. И сейчас от одной только мысли, что с ней внезапно может что-то случиться, я буквально цепенею.

В то же время в глазах Рустама я вижу точно такой страх, как у любого нормального родителя. Он испугался за своего ребенка, зачем тогда он на себя наговаривает?

Сердце начинает стучать с удвоенной скоростью, уши закладывает. Горло перехватывает, кажется, я вот-вот задохнусь. Это похоже на паническую атаку, у меня уже было такое. До сих пор помню ужасное состояние выпотрошенности и опустошенности после того, как она отступила.

— Что с тобой? Тебе плохо? — бывший муж наклоняется надо мной, только я вижу, что мыслями он уже далеко. Это и правильно, и ненормально одновременно.

Правильно, потому что он отец. Ненормально, потому что я сейчас здесь и с ним, а как раз я тут абсолютно лишняя. И бесполезная.

А еще ненормально, что мне хочется его как-то поддержать. Утешить. Сказать, что я его хорошо понимаю. И это чистая правда, я его сейчас действительно понимаю. И искренне сочувствую. Но голос разума, как выясняется, живет независимо от всяких атак, и панических, и не панических.

«Соня, ты точно уверена, что тебе хочется во все это окунаться?»

У Рустама ребенок от другой женщины, и только с ней они должны друг друга утешать и поддерживать.

Хватаюсь за чашку с остатками мятного чая. Надеюсь Рустам не заметит, как у меня трясутся руки. Выпиваю все до последней капли, и становится немного легче. По крайней мере, проходит сухость во рту. И понемногу отступает паника.

Стараюсь мыслить здраво и рассудительно. Между нами пропасть в десятки, сотни километров, и никакие слова, даже самые правильные, не могут ее сократить. Потому что настоящие отношения не в словах. Они в поступках.

Просто я как последняя дура поддалась очарованию вечера. А ведь я себя знаю, придумать то, чего нет, для меня раз плюнуть.

Загоняю в самую глубь несмелые возражения о том, что вечер в самом деле был приятным.

Теплым, тихим, вкусным…

Глупости все это и чушь. Самая большая ошибка — это оборачиваться и каждый раз возвращаться в прошлое. Никто не может туда вернуться, машина времени всего лишь красивая выдумка.

Делаю над собой усилие и поднимаюсь на полностью ватных ногах. Надеюсь, со стороны это не слишком заметно.

— Поезжай в больницу к ребенку, Рустам, — говорю, не допуская возражений, — я возьму такси.

Но он молча берет меня за локоть и ведет к выходу. Я иду, физически ощущая болезненный спазм в области солнечного сплетения.

Говорят, в этом месте у людей прячется душа. Как же она может у меня болеть, если там все выгорело? Или нет никакой души, это еще одна красивая сказка?

Я позволяю Айдарову усадить себя в машину главным образом потому, что не представляю, как еще можно оторвать его от своего локтя. До отеля доезжаем, больше не проронив ни слова. Рустам скупо прощается и уезжает, а я медленно бреду к коттеджу.

Если бы на мне был индикатор, показывающий уровень заряда, он сейчас тревожно мигал бы красным. Давно я не чувствовала себя такой измотанной, сил хватает только чтобы принять душ. Падаю на кровать и засыпаю еще не успев коснуться подушки.

***

Я была уверена, что с утра Рустама не будет, поэтому не могу сдержать удивления, когда вижу его в офисе на рабочем месте в начале рабочего дня.

Выглядит он как самый обычный родитель, который не спал всю ночь потому что заболел ребенок. Снова неприятно торкнуло, что он меня обманул. Вот только зачем?

«Привет, что там? Что с твоим сыном? Все хорошо? Тебе нужна помощь?» — вопросы вертятся на языке, но напоровшись на пристальный взгляд, осекаюсь.

Эти вопросы все до одного неуместны. Я могу задать их кому угодно, даже Каменецкому. Но только не Рустаму.

— Доброе утро, — здороваюсь сдержанно и выбираю самый нейтральный и незаинтересованный вариант. — Раз ты на работе, значит все в порядке?

Он неопределенно кивает, и я больше не лезу с расспросами. Захочет, сам расскажет. Не захочет, никто его не заставит.

И все равно меня не покидает чувство тревожности. Оно неопределенное, безликое, неотвратимое. Как будто мы уже достигли определенной точки, после которой как раньше уже не будет.

Бедная Полина Львовна, на уже наверное меня ненавидит. Боюсь, наша образцово-показательная няня уволится сразу же по возвращении из командировки. Но ничего не могу с собой поделать, звоню домой, как только появляется свободная минутка. Слышу Маюшин лепет, вижу на экране родное личико, и сразу становится легче.

Но чувство неотвратимого все равно не отпускает. И я боюсь выдохнуть, пока наконец не наступает конец рабочей недели.