ГЛАВА 11 · Свидание

На седьмой день пути к Вельке пришел Горибор во время полуденной стоянки.

— Не поможешь ли, боярышня Огнява? Ты, слышал, лечить можешь? Парню одному нашему неможется.

— Могу. А что случилось? — встревожилась княженка.

Среди кметей всегда найдется умеющий лечить, и не один, так что с пустяками к сторонним людям обращаться не станут. Вон и Венко когда-то ногу ей вправил и боль снял, как заправский знахарь, — среди торговых людей, между городами колесящих, знахарские навыки тоже в цене.

— Веред[35] на руке вскочил, еще в Верилоге, — пояснил княжич, — лечили, да не лечится. А теперь и лихорадка пришла. Взгляни, если что понимаешь…

— Взгляну, показывай!

Ее ларец со снадобьями далеко в тюки не увязывали, был под рукой. Вообще, веред вылечить нетрудно. Видно, что-то пошло не так.

Ой да, совсем не так. Парень был плох, без памяти лежал в повозке. Рука в умело наложенной повязке распухла, кожа горела жаром.

— Вы бы еще седмицу подождали, потом звали! — в сердцах бросила Велька.

— Плохо? — горькая морщина легла меж бровей Горибора.

— Плохо. У него уж кровь загорелась, видишь, как сильно?

Она ножом, услужливо поданным кем-то из кариярцев, разрезала повязку, осмотрела руку. Если бы сразу смазать тем бальзамом, ради которого она прогулялась перед Купалой к ливскому купцу, уже и следа бы от вереда не осталось. Бальзаму тому еще постоять бы, дозреть, но и так уже был хорош. Да только ложка дорога к обеду, а лечение — вовремя.

— Кто знал, — вздохнул Горибор, — есть с нами ведун, и мазь накладывал, и заговоры читал, а не сумел. А тебя позвать, боярышня, мне и в голову не приходило, пока ваш воевода не подсказал.

То есть Горыныч посоветовал, значит. Он мог бы, он как-то еще к бабке лечиться приезжал к ним в Синь, давно уже.

Поздно или нет, а делать что-то надо. А там уж на Божью волю…

Велька повязку наложила новую, со своим бальзамом, настойки для очищения крови смешала, напоила больного. Бабка Аленья так бы сделала. Да только не лечила еще Велька больного настолько тяжелого, опыта не было. Со снадобьями она не ошиблась, но тут уже, определенно, не только снадобья требовались. И заговоры ведун дружинный читал. Что за заговоры? И каков ведун?

— Что, поправится Ветрян? — спросил Горибор.

— Как Боги Светлые решат, княжич. Веред не наружу вышел, а вглубь ушел, кровь отравил…

У каждого когда-нибудь да наступает час, когда приходится уповать на волю богов, и хорошо, что не всегда речь идет о жизни и смерти. Но теперь у парня этого, Ветряна, дело обстояло именно так. Глядя на его заострившиеся черты, сухие губы, трогая горячую кожу, Велька вдруг отчетливо поняла, что этот совсем молодой кметь уже скоро готов будет шагнуть на Калинов мост, за которым живым места нет.

Время ворожить, а то ведь и опоздать можно. А как? Попробовать жар оттянуть, чтобы больному полегче было? А потом холодным пламенем выжечь заразу из крови? Или сначала выжечь?

Пламя не только обжигает, оно может ласкать, может лечить. В руках того, кто власть над ним имеет. Плохо, что Велька не знала толком, что именно делать, а жизнь человеческая — хрупкая очень, когда рядом огонь, хоть и холодный. Лихорадку простудную лечила как-то, вместе с бабкой. Но здесь не то.

Еще бабка могла пойти за Калинов мост, ушедшего успеть вернуть. Она так делала. Бывает, что здесь болезнь или рана смертельная уже сгубила почти человека, и не подступишься к болячке, и назад пути нет. А там, на той стороне, на оборотной, болезнь эта — какой-нибудь пустяк вроде колючки, которую вытащить — и только-то.

На ту сторону, в духов мир, надо уметь уйти. Кудес нужен, с ним это проще! Бабка лет за несколько до смерти свой сожгла…

— Да как же так, Огнявушка? — горестно покачал головой Горибор. — Из-за такой безделицы? Что я отцу его скажу? Только восемнадцатое лето парень на свете живет! Из-за такого разве умирают? Я его сам взял, отец отпускать не хотел, да он рвался, хотел чужие земли повидать. Не воевать же!

— Судьба у него такая, по всему видно, княжич мой, — назидательно сказал кто-то рядом, — все от судьбы!

Велька подняла голову, посмотрела. Говорил человек в одежде кметя, незаметно к ним подобрался. Велька его вроде и не замечала прежде, щуплого такого, невысокого, в отличие от других. Это, наверное, ведун и есть, тогда понятно, почему неказистый — ему, главное, не воевать, ему спасать потом вояк от безвременной смерти.

Ведун смотрел на молоденькую девку с недоумением и даже с обидой — дескать, эта-то что тут мешается?

— Своя у каждого судьба, — повторил он, и руку протянул к флакону с бальзамом, — это чтой-то?

Открыл флакон, плеснул на ладонь щедро, без береженья, понюхал, скривился.

— Нет, добрый человек, так не делай, — Велька попыталась забрать флакон, ведун отчего-то не отдавал, вцепившись всей пятерней.

Не успев и задуматься, Велька щелкнула пальцами, быстро пробежали в голове нужные слова, и руки у того безвольно повисли.

— Ты, Хрять, боярышне не перечь! — запоздало вмешался Горибор.

— Да я ж, да что ж… — ведун ошалело тряс руками, которые не слушались.

— Скоро пройдет! — утешила его Велька. — Это не опасно, не сердись.

— Волхвовка, значит, с нами тут… — теперь Хрять смотрел на Вельку по-иному, с уважением и некоторой опаской, — а я тоже вот… заговаривал, а никак…

— Волхва я слабенькая, — пояснила Велька, — а нам бы сильную где взять.

Какая ни слабенькая она, а поняла уже, почувствовала, что в Хряте этом силы нет, точнее, не больше ее, чем во многих людях. И заговоры его, конечно, не совсем бесполезны, но и не сильно действенны.

— Я заговаривал болячку-то, — настойчиво повторял знахарь.

А Велька чувствовала уже, что сила пришла. Без зова, без ее желания, сама. Хотя почему без желания? Хотела она лечить, и сила пришла, и легко как никогда, и было ее непривычно много, билась сила в кончиках пальцев, заполнила Вельку, как молодой пенистый мед заполняет корчагу по самое горлышко — не удержишь…

Это потому что дорога. На дороге больше силы, и волхвы сильнее, так говорят. А неумелые девки вроде нее, да еще просватанные — и уязвимее…

Но Велька увидела… что-то. На руке Ветряна, под повязкой. И быстро повязку сняла, провела по руке пальцами и почувствовала на воспаленной коже…

Шрам, старый, не слишком и заметный из-за воспаления и всех наложенных снадобий. Не простой шрам, а заклятый.

— Что это, ты знаешь? — подняла она взгляд на Хрятя.

— А клятва… это у всех, — пояснил тот и сделал попытку закатать рукав своей рубахи, но руки его пока не вполне слушались, — у всех княжьих ближних. Волхв в святилище клятву принимает и ножом раскаленным прижигает, значит, крест-накрест…

Другой кметь, сидящий в ногах у больного, тут же закатал свой рукав и показал Вельке такой же знак — на руке возле локтевого сгиба.

— Да, у всех, боярышня.

— А какая клятва?

— Да князю на верность. Как водится, послухами огонь, вода да ветер, и другое, как волхв скажет. Что он говорит, то мы повторяем.

— Ладно, я поняла, — кивнула Велька, расплетая косу, — веред со знаком рядом, видишь? Потому заговоры твои и не помогли, наверное. Буду я кровь ему огнем чистить, и помогай мне Матушка Макошь, в ее руках судьбы человеческие.

А сама стала мысленно читать старую, тайную мольбу к богу огненному, которую, а особенно имя того бога, даже волхвы вслух не произносили.

Волхва она огненная или кто? А предела себе не узнаешь, коли не попробуешь.

И вдруг Велька чуть не задохнулась от неожиданности, когда ей прямо в лицо полетела пригоршня воды. Да чего там пригоршня, ведро целое!

Моргая и вытирая мокрое лицо, она удивленно смотрела на взъерошенную Воевну, стоящую с пустым ведром в руках.

— Думать не смей, — припечатала боярыня, — не могу я тебе такое позволить, властью батюшкой твоим данной! И Даруна запретила! Нельзя! Ох ты, забота моя слезная, точно с тобой до Карияра не доживу! Это тебе не резами забавляться, это не дам…

А Вельке казалось, что дунь она сейчас на боярыню, и та упадет и не скоро встанет. Мешать вошедшей в силу волхве, той же Даруне во время справления обрядов, мало кто осмелится, но Воевне и в голову не пришло, что молоденькая княжеская дочь может быть так же опасна.

Мало того, и сама Велька до сих пор об том не подозревала. Ее дар, вроде всеми и признанный, в то же время не считался настолько настоящим…

Но сила стала опадать, как квашня, которую стряпуха помешала деревянной веселкой.[36] И зачем помешали?..

— Судьба так судьба, — твердила старшая боярыня, — что ему напряли, то и будет! Кому жить суждено, не помирает!

— Так, может, его судьба в том, что я рядом. Не мешай больше, Воевна, — сказала Велька властно, и боярыня попятилась, на миг увидев, как с юного лица ее княженки взглянула крутая нравом старая княгиня, матушка князя Велеслава, которой Воевна служила в молодости.

И тут ей подоспела помощь — Волкобой кинулся Вельке в ноги, вынудив присесть на край повозки.

— Ты еще тут! Уходи, не мешай, — рассердилась княженка и сильно хлопнула пса ладонью по морде, тот в ответ рявкнул и куснул ее за руку.

Не сильно, не до крови, но следы собачьих зубов остались. Велька даже растерялась, настолько она привыкла к безусловной покорности этого зверя.

— Забери его, княжич! — повернулась она к Горибору.

Тот уже вскочил, но не вмешивался, стоял и смотрел. И на Велькину просьбу лишь мотнул головой:

— Взгляни, что он хочет?

А Волкобой толкал носом флаконы на ее поясе, дар речной хозяйки, и смотрел так, будто силился что-то объяснить, да куда собаке…

— Что, Волкобоюшка? — удивилась Велька, устыдившись и гнева своего, и невнимательности.

Пес снова подбросил носом флакон.

Тогда еще, вернувшись с реки, укрывшись от посторонних глаз, Велька подарок внимательно рассмотрела. В обоих флаконах была вода, что и понятно, раз они явились из реки. И Велька воду эту выливать не стала, оставила. Подумалось, что это ведь может быть чем-то особенным. Потрогала воду, понюхала: чистая, ни тиной, ничем таким не пахнет. И снова закрыла пробки…

А теперь что же?

Глядя на распростертое тело тяжело дышащего парня, Велька впервые подумала, что это может быть за вода. И хорошо бы, если так, ой хорошо бы!

— Дай мне нож, — попросила она сама не зная у кого, и кметь, что был ближе, сразу выдернул нож из-за пояса и протянул.

Велька легонько полоснула лезвием по ладони, кровь выступила. А вода, если это та самая — где какая?..

Не обращая внимания на кровь, капнувшую на рубаху, Велька осторожно открыла один флакон, принюхалась — эта вода пахла родниковой свежестью. Закрыла, открыла другой, вода в нем не пахла ничем. Водой, ничем не пахнувшей, одной капелькой, Велька смочила порез на ладони и счастливо улыбнулась — ранка закрылась мгновенно.

У нее есть мертвая вода и, надо полагать, живая тоже.

Живая и мертвая вода! Подарку Быстрицы цены нет. Что серебряные флаконы против в них налитого — пустяк, внимания не стоящий! А что сразу не поняла, так про такое лишь рассказывают, а видел мало кто. Ведь источники воды этой не в людском мире, а в том. Но для воды нет преград, она, должно быть, всюду вода и есть.

— Ох и глупая же я! — Велька взглянула на боярыню, кметей, Горибора, на ведуна, что глаза вытаращил, и другие княжичи уже подошли, оказывается, чуть не весь обоз вокруг столпился. — Это снадобье может помочь, я думаю…

Даже заплакать хотелось.

Капли мертвой воды, осторожно выливаемые Велькой из узкого горлышка флакона на воспаленный веред, действовали чудесно: опухоль, краснота, синюшность сходили на глазах. И хоть знала Велька, как применять чудную воду, лишь из бабкиных рассказов, которые, может, и вовсе были байками, она не сомневалась, что теперь все получится.

Пару капель мертвой воды она размешала с обычной, родниковой, и понемногу напоила ею больного — жар пошел на убыль. Не так много времени минуло, а парень уже не походил на умирающего.

— Больше не надо, — решила Велька, — а то и навредить можно. Теперь он и на одних моих настойках поправится.

Она капнула в чашу с водой немного воды живой из другого флакона — больного поить, тоже понемногу, по глоточку.

— Ну, слава богам! Теперь вроде не помрет? А ехать пора! — решил Горыныч, который тоже, оказывается, подошел. — Тут весь есть впереди, не доберемся до нее дотемна, придется в лесу на ночлег становиться! Ты собирайся, боярышня, в повозку садись, вишь, как с лица спала, не усидишь еще верхом-то! — засуетился он вокруг княженки.

Ишь ты, заметил воевода, внимательный. Велька и правда чувствовала теперь усталость, как всегда после прихода силы. Силы меньше — и усталость меньше, зато теперь она просто валила с ног.

Покивав согласно воеводе, Велька отошла к Волкобою, который разлегся чуть поодаль, села на землю с ним рядом, пес тут же лизнул ее щеку, ткнулся мордой в грудь. Велька погладила его в ответ и отодвинулась, посмотрела в глаза.

— Ты не пес, да, Волкобой? Не оборотень, знаю. А кто же ты? Дух чей-то в тебе?

Тот смотрел ей в лицо и молчал.

— Говорить не можешь, понимаю, — продолжала она, — у меня резы есть. Резы умеешь складывать, резами расскажешь?

Пес отвернулся, лег, положив голову на лапы. Велька подождала — пес не шевелился.

— Хорошо. Спасибо тебе, — она встала, — я перед тобой в долгу. Но ступай прочь, ко мне больше не подходи. Не хочу я, чтобы рядом со мной незнамо кто был!

Она ушла сама, он остался.

И горько ей было почему-то, словами не высказать! Но в сделанном она не сомневалась. Все было правильно.

До веси к вечеру доехать успели. Весь от дороги чуть в стороне оказалась, и маленькая, всего пять жилых изб, и жил там один только род, за высоким тыном — как еще в глухом лесу людям жить. Приняли проезжих привычно хорошо, да только места под крышей для всех найтись, конечно, не могло. Зато колодцы были, целых два, и место для лагеря.

— Нынче у нас ладно, тихо, — объяснял Горынычу старейшина веси, то и дело кланяясь. — По прошлому году в это время то ли болотницы, то ли кто больно шалили, даже ведуна от соседей звать пришлось. А теперь тихо, только вы огонь ночью не гасите, а то как бы… И будет хорошо. В дом-то лесная нечисть не пойдет, знамо дело, а на открытом месте…

— Когда мы боялись той нечисти? — вмешался вдруг боярин Мирята. — Да еще с огнем? Дозоры поставим, костры разожжем, заговоры обережные от нечисти тоже никто не забыл. Ночь душная, боярыням шатры поставим, парням и так ладно будет.

Ночь и правда обещала быть дивно теплой. А кариярский старший так редко принимался спорить с вериложским воеводой, да еще по такому ничтожному поводу, что и это было дивом. Потому, собственно, Мирята с Горынычем и ладили, воевода был характером тяжел и соперников не терпел, а возражения слушал лишь от князя Велеслава. Тот знал, кого в Карияр посылать.

— С нами боярыни и девки, их под крышей устроить надо, — решил Горыныч, кариярца словно не слыша, — своих положи на дворе, дед. Расстарайся, а князь тебе попомнит, когда за данью поедет, сам понимаешь.

Земля эта была еще вериложская, Велеславу обязанная данью, но уже самый ее край.

— Захотят ли боярыни здешних клопов кормить? Шатры поставим, это лучше будет, — не хотел уступать боярин, — ты сама как хочешь, боярышня Огнява? — обратился он к Вельке, рассчитывая на поддержку.

Велька сама охотнее легла бы на воздухе. Она не любила чужих тесных изб, пропахших незнакомыми людьми, чужих лежанок, кажется, хранивших еще чужое тепло. Спать в шатре было ничуть не хуже.

— Боярышень моих только в избе положить, — вмешалась некстати подошедшая Воевна, — иного и слушать не хочу. Ты, боярин, уж не лезь в эти дела, у тебя вон парни под началом, за них решай. Ладно бы жилья рядом не было, а то ведь есть!

Пришлось Миряте сдаться, тягаться еще и с боярыней он не захотел. Однако, его правда, не спалось Вельке в избе. Лежала, сверчков слушала, и как Воевна кряхтит и ворочается и бормочет что-то. Наконец стало совсем невмоготу. Она встала, натянула сложенную в головах верхицу, переплела косу, а то растрепалась, пока хозяйка ее без сна вертелась. Хоть на крылечке посидеть…

Парня-то больного, Ветряна, уложили с ними рядом, но не в избе, а на лавке вдоль завалинки. Вот Велька его и проведает, поглядит, как он там.

Дверь в избу была справная и запор хороший, Воевна его собственноручно задвинула перед тем, как улечься. Да и зачем запор, наверняка у избы охраны полно. Дверь чуть скрипнула, выпуская Вельку. Неподалеку от крыльца, и верно, догорал костер, сидели парни-кмети и негромко разговаривали, один спал, положив под голову седло. Никто не взглянул в сторону Вельки, ее не услышали и не заметили. Ну и хорошо.

Она тихонько обогнула избу, там была лавка, на которой лежал Ветрян. От луны во дворе было светло, и сверчки трещали — вот уж кому не отдыхается! Парень спал, дышал ровно, спокойно, и беспокоиться было вроде не о чем. Велька коснулась его лба, убеждаясь, что жара нет, и присела на лавку рядом, с удовольствием вдыхая ночную свежесть. Миновала опасность, еще пару дней будет Ветрян слаб, а там и силы вернутся, как не было ничего.

Толстая Велькина коса, теперь перекинутая на грудь, змеилась вниз, кончиком падая на колени, и девушка мимолетно подивилась, что еще недавно «девичья краса» ее была куда длиннее. Спохватившись, взглянула опять, взяла косу в руки. Вроде да, длиннее была, да точно ли? Она когда-то сама ее укоротила, выяснив попутно про себя кое-что интересное, с тех пор внимания не обращала. Неужели укоротила так сильно? Казалось бы, нет, не так…

Странная, неосознанная пока тревога заставила княженку поежиться. Хотя к чему тревожиться, зла ей тут желать некому, и боярыни глаз не сводят. Сама забылась, а ночь — такое время, когда мысли дурные иногда приходят. И недаром старейшина тут нечисть болотную поминал, что сначала тревожит и ум смущает, а потом и поманит со двора в лесную чащу, на болота.

И вдруг почувствовала Велька, что на ее плечи опустились две широкие теплые ладони, ласково так опустились, осторожно. А она и застыла, потрясенная, и не вполне веря, что это наяву. Испугалась. Кричать? Должны услышать. Но не верилось ей в опасность. Шутки чьи-то?

Иринею не спится? Вот не было печали…

— Княжич? — тихо спросила она наугад.

И руки с ее плеч соскользнули нехотя. И голос…

— Вижу, не меня ждала? — с грустной усмешкой это прозвучало, и Велька задрожала.

Медленно она повернула голову, встала, посмотрела в лицо… уже знала, кого увидит.

Сложила пальцы в открывающий суть знак и быстро спросила, стараясь голоса не повышать:

— Человек ли ты? Имя назови!

— Венко я. Венко-купец. Человек. Ты всегда меня будешь, что ли, на нечисть пытать?

— Ты всегда будешь так являться?

Он улыбнулся, приглядываясь к ее лицу.

— Надеюсь, не всегда. Ты не рада мне, люба моя?

— Рада… нет! — выдохнула Велька.

Вот и пойми, что сказала!

Да она и сама не понимала толком.

— Ты откуда взялся тут? — повторила она настойчиво. — Кругом лес да лес. С кем ты, Венко? Не один же, не пешком пришел? Что я думать о тебе должна?

— Не пешком, да один, — ответил он, продолжая пристально смотреть, словно боялся упустить что-то, — вон там конь мой. Последнюю версту в поводу вел, чтобы ваши не услышали. Да чего ты испугалась? Мы позади вас едем, я догнал, верхом — что хитрого? Ты и впрямь мне не рада?

— А зачем, Венко?

Венко, Венко…

Имя на языке каталось, приятно так. Назвала бы его несчетное число раз — Венко! Да только не на беду ли? Теперь не Купала, а она не русалка в лесу, теперь ему к ней и подходить-то нельзя, вот так, наедине, да еще ночью…

— До чего лиска мне недогадливая попалась, — опять он усмехнулся, — да затем, что тебя повидать хотел, мочи уж нет!

Ветрян рядом зашевелился, промычал что-то сквозь зубы, Велька вздрогнула — она как-то разом о нем забыла, увидев Венко, да и тот внимания не обращал. Умно, ничего не скажешь.

— Пойдем-ка, — Венко крепко взял ее за плечи, отвел в сторону.

Здесь от крыши лежала густая тень, они словно нырнули в нее, спрятались. И тут же Венко ее поцеловал, легко, почти невесомо, в щеку и в уголок глаза.

— Я скучал. Ты ведь вспоминала меня, люба моя? Знаю, что вспоминала. Но вроде не рада, что ли, не пойму я. Или рада?

Она отстранилась.

— Венко, как ты додумался, где я?

— А что тут хитрого? — Он притянул ее к себе, но больше не целовал, зато щекой коснулся ее щеки.

Это было не хуже.

А хитрого и впрямь не было: он не нашел ее на княжьем дворе, сразу и понял, что она уехала с невестами, потому что куда бы еще ей деваться? Только вот…

— Не бойся, — шепнул он, — ничего не бойся, я же обещал. Не трону, пока сама меня не разуешь.[37] Или пока сама не позовешь, что хорошо бы…

— Венко, — отозвалась она тоже шепотом, — ты знаешь, кто я?

Он помедлил, но все же ответил, склонившись губами к самому ее уху:

— Да, княженка моя.

Вот теперь Велька вздрогнула испуганно и отстранилась, упершись руками в его грудь.

— Знаешь? Тогда понимаешь, что никогда я тебя не разую. Я просватана уже, чего ты хочешь?

— Будешь моей, захоти только.

— Я выйду за кариярского княжича, должна я, меня просватали, — пробормотала она упрямо, отворачиваясь от Венко.

Потому что не хотелось говорить это ему в лицо. И ничего другого не могла она сейчас говорить. Их с сестрой всю жизнь учили, что выйти замуж по отцовскому велению их долг. Иначе не бывает.

— А вот этого не случится, честью и животом тебе клянусь, — сказал Венко все так же ласково. — Пока я жив — не позволю. Разве сама решишь… если противен тебе. Но ведь не противен?

— Что ты говоришь?! Пусть Боги Светлые тебя хранят и разума заодно добавят!

— Не бойся. Или тебе так в кариярские княжны хочется? Так ты со мной ни в чем не потеряешь. И одену тебя так, что княжны позавидуют, и все у тебя будет, что только захочешь. И любить я тебя всегда буду. Не веришь? — он запрокинул ее голову, заглянул в лицо. — Княжон и без тебя хватит, а мне одна жена нужна — ты.

Велька ко тьме этой уже привыкла и Венко видела, лицо его, глаза, слабо блестевшие.

— И меньшицу не приведешь? — она усмехнулась.

А он засмеялся.

— Я себе враг? Ты ж ворожишь как дышишь, пальцами щелкнешь, и отмерзнет у меня все, без чего жить скучно!

Это и Вельку развеселило, она прыснула в кулак, но привычно возразила:

— Да я слабенькая волхва! Бояться меня нечего.

— Ой ли? — он опять ее обнял, прижал к себе. — Ну, мы вроде договорились?

Велька голову опустила, промолчала, прислонилась к широкой груди Венко, вдыхая теплый его запах. Вот так бы и стояла тут, долго-долго. Вот еще сердце его десяток раз стукнет…

Оно простучало куда больше.

— Ты ничего не бойся, — сказал тихо Венко, — по-нашему будет. Отдаст мне тебя кариярский князь.

— Почему? — Велька настойчиво посмотрела на него. — Скажи почему, иначе как мне тебе верить?

— Да уговорю его!

— Ах, Венко…

Не верилось ей в такое. А объяснять и он, похоже, не хотел ничего. Как сговорились все!

Из-за угла кметь вышел с факелом в руках, они замерли, и парень почти мимо прошел, да вдруг заметил что-то, остановился, всматриваясь, шагнул к ним.

— Эй! Кто тут?

— Иди себе. Не мешай, — небрежно отозвался Венко.

— Назовись!

— Явор, из Кнутова десятка.

— А-а… кариярец ты, понял, — и парень шагнул было дальше, да вдруг опять остановился: — Да я тебя только за тыном видел!

— Обознался ты, дурила! — рассмеялся Венко. — Иди уже, надоел! — и отвернулся, Вельку загораживая.

Теперь он был насторожен, напряжен. А Велька, та просто испугалась.

— Уйду я, но покажись. Нужна мне больно твоя девка! Покажись, говорю, а то парней позову, — настырный кметь направился к ним.

— Тихо, — Велька быстро освободилась от объятий, когда до кметя было три шага, щелкнула пальцами, в мыслях пробормотав заговор, кметь тихо осел на землю.

— Ну вот, — Венко подхватил его, отнес за угол и положил у стены, — когда очнется-то?

— Скоро. Иди, Венко, уезжай.

— Люба моя, — он тихо смеялся, — ну и как с тобой меньшицу заводить, сама подумай? — он опять потянулся к ней, но Велька отпрянула.

— Уезжай. Прощай, Венко. И себя береги. Я хочу знать, что ты жив и счастлив.

— Хорошее прощание. Не буду я без тебя счастлив, да и живым быть тоже не радость, если без тебя. Скоро опять свидимся, жди.

— Не надо, Венко, — княженка решительно покачала головой, — я к тебе не выйду, на людях увижу — не признаю. Больше не приезжай. Прощай, Венко.

— Поцелуй меня. Только раз, а то не уеду, не проси, — он подошел, обнял опять, — а поцелуешь, и сразу простимся. Мм? — и он поцеловал ее так же, как тогда, в купальскую ночь, крепко, горячо и жадно.

И долго бы поцелуй этот длился, но княженка сама Венко оттолкнула, шустрой белкой метнулась к крыльцу. Нырнула в приоткрытую дверь, заложила засов и замерла, прислонившись лбом к толстым доскам.

И что это сейчас было? Чудо чудное. Как он здесь очутился, как смог? И как обратно, до своих, доберется? И только душу разбередил, зачем? А она тоже хороша! Нет чтобы сразу его прогнать..

Тихо-тихо пробралась Велька к своему месту на лавке, переступая через посапывающих на полу на соломе челядинок, сбросила верхицу и легла. Но заснуть так и не сумела до самого рассвета.

Утром Велька боялась переполоха: и что станут говорить про чужака в стане, и вспомнит ли их тот кметь, и доложит ли старшим. Но нет, ничего такого не было. Может быть, парень очнулся под стеной избы и сам уже не был уверен, что видел?

А Венко…

Как легко он назвался чужим именем, настоящим, не выдуманным. Откуда его узнал? Значит, знался с кариярцами, пока те в Верилоге гостили? Или слышал имя это на пиру в ту единственную ночь перед отъездом?

Ладно уж. Обошлось, и хорошо.

Другое случилось: Любица заметила непорядок с Велькиной косой. Постояла, посмотрела, как Малка княженку расчесывает, а когда та взялась заплетать — остановила и склонилась к Велькиному уху:

— Ты что, барышня, с волосами натворила?

— Ты тоже заметила? — вздохнула Велька.

Если кто-то и впрямь взялся потихоньку завладеть ее волосами, то вряд ли это означает что-то хорошее.

— Это не я, — пояснила она тихо, — я только раз отрезала немного, когда мы с тобой Волкобоя на оборотня испытывали, и в печи сожгла.

— Да зачем?..

— Для баловства. На себя заговор прочитала. Меня раньше, бывало, лиской звали… вот и решила испытать, есть в том что-то?..

— Ну и удумала! — махнула рукой боярыня. — Все равно, тогда я не заметила ничего. А вчера? А второго дня?

— Нет, конечно!

Вчера за Велькиным одеванием боярыни не следили, их отвлекла Чаяна: то ли разбилось что-то у нее, то ли потерялось. Велька тогда, пользуясь суматохой, сама заплела себе косу, попросту заплела, не вплетая ни бус, ни лент. И даже не глянула, насколько волосы длинны… потом только заметила, ночью.

Странно это. Она же одна не бывает, всегда на глазах и у ближних боярынь, и у челядинок, и еще у кучи народу, устала уже от постоянного этого пригляда! А спать ложится — рядом всегда сестра, и боярыни, опять же, и челядинки. Что, кто-то из своих стал бы ей волосы резать?

Прошлую ночь вот они в шатре спали, и охрана стояла, и Волкобой растянулся у входа. Разве только ворожбой всех одурманить…

А нынче-то! Она ушла из избы, а никто и не заметил, можно было у всех спящих половину волос отстричь! А ведь Воевна обычно чутко спит, половица скрипнет — она слышит…

Как будто поворожил кто, Вельке спать не позволил, а других усыпил крепко!

Любица беспокойно наморщила лоб и кинулась звать Воевну. Та пришла, тоже постояла, хмурясь, потом вдруг побелела лицом и села на лавку, уронив руки на колени, запричитала тихо:

— Да что же это? Ох, чуяло мое сердце. Не уберегли тебя, Огнявушка, горлиночка моя. Да как же?..

— На мне и заговоры защитные, и обереги. Может, и обойдется, — попробовала утешить ее Велька, — да и труднее меня ворожбой сгубить, чем еще кого-то!

Воевна только руками махала на такие никчемные доводы.

— Эх, девка, умеючи и не таких, как ты, со свету сживали!

На это возразить было, конечно, нечего.

Боярыня сняла с шеи собственный оберег-лунницу, надела на Вельку.

— Сохранит, может, Матушка Макошь тебя от невзгод, только на нее и уповаю. И Даруна ведь обряды творила, и милость ее обещала! Может, обойдется? Ты-то сама ничего не чувствуешь пока?..

Велька только головой покачала — нет, ничего! И не стала говорить боярыне, что предсказывала ей самой волхва, тогда еще, перед сговором. Ничего хорошего вроде. А если вспомнить? Зло от жар-птиц, и не только…

Но что жар-птицам до ее волос?

На этот раз с отъездом задержались. Уж неизвестно, что объяснила Воевна боярину Миряте и воеводе, но они прониклись и встревожились. С каждой женщиной в обозе, что с боярыней, что с челядинкой, Воевна отдельно переговорила. И с Чаяной тоже. Ее она спросила, не видала ли боярышня, кто мог покуситься на косу сестрину, и не подозревает ли кого в этом злодействе? Сама при этом так смотрела пристально, как будто ответ не услышать хотела, а на лице увидеть. А что там разглядела — никому не сказала.

Чтобы старшей не мешать, Велька с Любицей вышли на крыльцо, и та спросила, глядя, как кмети коней седлают:

— Для какой ворожбы волосы нужны, а, Огнявушка?

Тайны в этом не было никакой. Да Любица и сама наверняка знала, какая это может быть ворожба!

— Много для чего пригодились бы, — пожала плечами княженка, — и чтобы меня присушить, так, чтобы от любви света белого не видела. И чтобы извести, и чтобы силу мою на что другое пустить. А можно мою силу понемногу брать, ее надолго хватит, а я и не пойму ничего. Многое сделать можно. Да только чтобы со мной справиться, сильный колдун нужен. Говорю же, защищена я. Кто-то не очень умелый сам пострадает.

— Хорошо бы, если так, — вздохнула Любица.

А Вельке подумалось, что, может, это вовсе и не хорошо. Может, всем им плохо будет, если этот неумелый пострадает. Лучше бы уж ничего не было. Сплести действенную ворожбу правильно не так и просто, скорее, ничего не выйдет, ни правильного, ни случайного. Вот это и было бы лучше всего.

Ириней прошел мимо крыльца, поклонился им мимоходом, чуть улыбнулся Вельке. А потом он двинулся дальше, в ту сторону, где возле своей лошади стояла Чаяна, что-то ей сказал, мимо проходя, потом вдруг вернулся и заговорил с княжной, ласково ей улыбаясь.

Любица повернулась к Вельке:

— Ты видела, Огнявушка?

— И что же? — пожала та плечами.

— Да он же на нее раньше и не глядел!

— Может, передумал? Жениться решил? Наверняка того, кто на Чаяне женится, князь Вереней наградит как-нибудь. Да она и сама хороша.

— Это да, — согласилась Любица задумчиво, — только скажи, Огнявушка, ты не делала ей приворота? Так, на всякий случай спрашиваю.

— Нет. Чурами клянусь. И не спрашивай больше, никому я никогда приворотов не делала.

— А зелье если?

— Нет у меня такого. Много всяких есть, а такого нет. Бабка готовила, бывало, я никогда. Да чего там того зелья? Действие его недолго, хоть какого, пока поишь — с тобой парень, что за охота всю жизнь его опаивать? Надолго только приворотная ворожба привяжет. Да брось, Любушка, почему сразу зелье да ворожба? Помнишь, что руны сказали?

— Помню, как же. Да ведь без причины… сама знаешь.

— Да мы просто причину не знаем, не нашего она ума дело!

Велька точно знала и то, что творить ворожбу Чаяне не по силам. Если она такое и затеяла, то просто ничего не выйдет. Если только…

Да нет же, это было бы уж слишком. А что Ириней с Чаяной говорит да смотрит на нее ласково — так мало ли! И руны ведь то же обещали!

Немного времени спустя Ириней сам посадил Чаяну в седло, оттолкнув Велемила. А Велемил, побледневший, играл скулами, смотрел несчастно, но княжне и раньше до него дела было немного, а теперь и вовсе. Это старшая боярыня тоже видела, вышла как раз из избы. Радоваться не торопилась, посмотрела только исподлобья, пробормотала:

— Так, значит. Ну-ну.

И протянула Вельке рубаху, ее рубаху, нынешним утром снятую.

— Вот, гляди, Огнявушка, видишь нитку на подоле? Да, эту, с узлами. Что скажешь?

Нитка была беленая, льняная, в цвет рубахи, такую и разглядеть не сразу можно. Кто-то прошил ею ткань, после каждого стежка завязывая узлы, и сделать такое случайно, конечно, было бы мудрено, да и незачем. Ни к чему была тут эта нитка. Только если для ворожбы.

Велька покрутила кончики нити в пальцах, признала:

— Да, это ворожба.

На ее рубахе! Да что же это делается, что и кому от нее надобно?

А сила опять пришла, не призванная. Еще бы, от всех этих треволнений утренних да не пришла бы! Пришла, родимая, в затылке тяжестью налилась, в пальцах запульсировала. Да и верно, как без нее что-то понять, кроме того, что была ворожба?..

И как тут не волхвовать, если в этом то и дело нужда? Воевна на этот раз не возмущалась, только напряженно ждала, что скажет княженка.

Велька опять покрутила в пальцах нитку и вздохнула с облегчением:

— Зла тут я не слышу. Не хотели мне зла. Вроде даже наоборот. Это для силы, сноровки, острого глаза. Для здоровья. Не понимаю зачем. Точно ли мне делалось? Может, я случайно эту рубаху надела?

Так могло быть запросто. Рубахи Велька надевала те, что подавали, а руководила их с сестрой одеваньем сама Воевна. И на рубахе как-то появилась заговоренная нить, такая, что вреда бы не причинила, только пользу, разве только…

Ну да, спать бы помешала. Так заговаривать надо дозорных, что перед рассветом караулят, — нипочем не заснут. Она и не спала. Не утерпела, во двор вышла. И Венко приходил. Как будто нарочно она не спала затем, чтобы Венко нашел ее возле избы! А иначе как бы нашел? И дверь заперта была.

Совсем все запуталось!

Случайность какая-то, не иначе. Заговор, может, совсем давний, а рубаха нежданно-негаданно помогла ей с Венко увидеться.

— Не опасно это, — повторила Велька, — точно говорю.

Боярыня забрала рубаху, вздохнула:

— И кто бы вразумил меня неразумную?..