Глава 1

Элара Валериус

Я заболела. И в этом нельзя было винить мою «хрупкость». Любой, кто проснулся бы утром и увидел двух наёмниц, чьи тела красовались вместо подвесок под хрустальными люстрами в главном зале, лишился бы чувств. Глядя на то, как их шелковые платья забавно гармонируют с блеском горного хрусталя, я невольно подумала, что у Каллума явные проблемы с чувством меры — и полное отсутствие вкуса в вопросах домашнего декора.

Под мерцающим светом Каллум Рейн, облачённый в свои неизменные пурпурные одежды, выглядел пугающе красивым. Глубокий винный оттенок его мантии казался почти черным в тени, подчеркивая мертвенную бледность его аристократичного лица. Он даже дал этой сцене изысканное название — «Лампы красоты» — и с неподдельным интересом пригласил меня полюбоваться ими вместе, будто мы обсуждали новую коллекцию ваз, а не остывшее мясо на крюках.

Стоило мне вернуться в свои покои, как я рухнула в лихорадке. Всю ночь я металась в бреду, едва не переступив порог загробного мира. Но жизнь рядом с Каллумом была куда страшнее ада — по крайней мере, в аду черти вряд ли заставляют тебя выбирать сорт чая, стоя под виселицей.

Раньше многие пытались подослать к Безумному Регенту красавиц — кто ради милости, кто с кинжалом за пазухой. Но никто из них не доживал до рассвета. Лишь я стала исключением. Возможно, дело было в моей болезненности: я всегда казалась слабой и беззащитной, словно само воплощение угасания. На фоне его неистовства я выглядела как надломленная лилия, которую жалко растоптать — пока что. А может, его забавляла моя покорность и умение льстить, возведенное в ранг высокого искусства.

Так или иначе, Каллум меня ещё не убил. Но я понимала: это лишь вопрос времени. Наверное, он просто ждал, когда мой цвет лица станет идеально сочетаться с обивкой его любимого кресла.

Я была достаточно проницательна, чтобы приспособиться к темпераменту этого безумца. Я послушно играла роль канарейки в золотой клетке, стараясь не провоцировать его. К несчастью, Каллум сам обожал провоцировать меня, находя садистское удовольствие в том, чтобы видеть страх, затаившийся в глубине моих зрачков. Моё сердце, каким бы стойким оно ни было, изнывало от ежедневного служения монстру.

Болезнь подарила мне краткую передышку. Едва оправившись, я наслаждалась тишиной, полулежа на кушетке с книгой в руках. Несмотря на тёплую погоду, я куталась в тяжёлый лисий мех, чей рыжеватый ворс мягко касался моего подбородка. Бледность не портила моё лицо, лишь подчёркивала хрупкость, придавая облику ту болезненную элегантность, которую так любят воспевать поэты-пессимисты. Тонкий свет из окна золотил мой профиль; кожа казалась белее свежего снега, а тёмные волосы шёлком рассыпались по плечам, контрастируя с меховой накидкой. Лишь тяжелый золотой перстень с головой зверя на пальце напоминал о том, кто я: младшая дочь семьи великого генерала Империи Остерия.

Этот перстень мама отдала мне перед смертью, обливаясь слезами, когда отец и брат уже пали на поле боя. Она умоляла меня выжить. Любой ценой. Даже если ценой станет мое достоинство или рассудок.

Глядя на кольцо, я ощутила привычный укол тоски. Будь моя семья жива, я бы сидела в центре бального зала, окружённая обожанием, а не дрожала бы в поместье Регента, гадая, какой каприз придёт в голову этому психопату сегодня: казнь садовника или покупка новой коллекции жемчуга.

Единственным утешением было то, что, когда Каллум не пребывал в припадке ярости, он не был со мной скуп. Напротив, его щедрость граничила с одержимостью. Каким бы безумным и жестоким ни был Регент, в его дворце я была окружена роскошью, о которой даже принцессы крови не смели мечтать. Он словно пытался откормить жертвенного ягненка перед закланием самым изысканным кормом.

В моих покоях всегда горели серебристые угли высшего качества — они давали ровное тепло без едкого дыма, столь пагубного для моих слабых лёгких. Воздух был напоен редчайшими благовониями, которые доставляли караванами из-за моря; их аромат — смесь сандала, мирры и чего-то неуловимо сладкого — был таким глубоким и чистым, что его не сыскать было даже в императорских залах Остерхольда.

Мои платья шили из тончайшего шёлка, который ощущался на коже как прохладная вода, стекающая по телу, а шкатулки ломились от драгоценностей: каплевидные жемчуга величиной с перепелиное яйцо, кровавые рубины, напоминающие застывшие капли вина или крови, и бриллианты чистой воды, каждый из которых стоил целого состояния. Даже еда на моём столе была искусством — заморские плоды, покрытые инеем, нежнейшие сладости в виде цветов и редкие деликатесы подавались на тонком фарфоре, прозрачном, как лед. Каллум словно пытался компенсировать весь тот ужас, что он сеял вокруг, превращая мою жизнь в прекрасную, но абсолютно безжизненную витрину.

Терпимо. С этим можно было жить, пока я не смотрела в его глаза, где плясали тени чистого безумия.

Я лениво перевернула страницу, когда вошла служанка. Марта протянула мне приглашение с тяжелым золотым тиснением и осторожно произнесла: — Госпожа, этим утром прислали весточку из поместья барона Торна.

Варкас Торн, заместитель министра по налогам, был моим дядей по матери. Если я правильно помнила, сегодня он праздновал день рождения. Дядя был человеком жадным и скользким, как намыленная гадюка. Когда мои родные погибли, я была вынуждена искать защиты в его доме. Я не сомневалась: именно он приложил руку к тому, чтобы меня «подарили» Каллуму Рейну в обмен на налоговые льготы. Это была рана, которая никогда не заживёт.

Я уже собиралась отбросить приглашение, как вдруг заметила странную деталь. Между плотными листами была спрятана тонкая, почти прозрачная записка. Стоило мне развернуть её, как сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме.

В этом мире был лишь один человек, который, не будучи мне кровным родственником, рискнул бы жизнью ради меня. Адриан Август. Сын канцлера, мой друг детства, чьи идеалы всегда были слишком светлыми для этой гнилой империи. Я знала его почерк так же хорошо, как свой собственный — размашистый, уверенный, с едва заметным наклоном вправо. Каждая буква была пропитана безрассудной решимостью. Семь слов обожгли мне глаза, как капли расплавленного металла: «Будь у Торна. Я спасу тебя. Жди».

Первым моим чувством была не радость, а дикий, леденящий ужас. О чём думает Адриан? Ему что, жить надоело в столь юном возрасте? Решил проверить, насколько красиво он будет смотреться на люстре рядом с наемницами?

Я немедленно швырнула записку в жаровню, где тлели серебристые угли, и яростно размешала пепел, пока от послания не осталось и следа. Сердце колотилось в горле, мешая дышать.

— Где Принц-регент? — спросила я стражника у двери, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, а не как у загнанного зверя.

— Его Высочество отбыл в Алую Канцелярию по важным делам. Вернётся поздно.

«Важные дела». Значит, сегодня кого-то снова пытают под аккомпанемент имперского гимна или конфискуют имущество у неугодных, оставляя их без штанов, но с клеймом на лбу. Узнав, что Каллума не будет до ночи, я чуть расслабилась, хотя холод в груди не исчез.

Помедлив, я велела Марте: — Приготовь пару бутылок тридцатилетнего огненного вина из южных провинций, что нам привезли в прошлом месяце. Мы едем поздравить дядю Торна. В конце концов, семейные узы — это святое. Особенно когда они затянуты на шее.

***

В поместье барона было не протолкнуться, и это играло мне на руку. Я приехала в шляпе с густой вуалью, стараясь не привлекать внимания, и забилась в самый дальний угол сада, где тени от плакучих ив ложились на землю причудливыми узорами. Поданный чай был странным: сначала обманчиво ароматным, с нотками жасмина, а затем — невыносимо горьким, оставляющим на языке вкус дешевого яда или плохого предзнаменования. Я сделала лишь глоток и отставила чашку. Похоже, дядя Торн экономил даже на заварке для гостей, либо искренне желал мне скорейшего упокоения.

За спиной послышались шаги — уверенные, но слишком поспешные для этого сонного праздника. Я обернулась и замерла. За три года Адриан заметно осунулся, его плечи стали шире, а лицо — строже, но он всё так же напоминал солнечный свет, чудом пробившийся сквозь тяжелые грозовые тучи.

— Элара, ты столько перенесла… — Его глаза мгновенно увлажнились, когда он увидел мой заострившийся подбородок и то, как сильно я похудела. Он смотрел на меня так, будто я была хрупкой фарфоровой статуэткой, которую только что вытащили из-под обломков. — Не бойся, он больше не причинит тебе боли.

У меня не было времени на лирические отступления и изысканные нежности. Я приподняла край вуали, обнажая бледное лицо, и прошептала: — Адриан, сейчас мне ничего не угрожает. Не делай глупостей, умоляю. Уезжай.

Но он лишь крепче сжал кулаки, и в его взгляде вспыхнул тот самый опасный огонь фанатизма, который обычно заканчивается либо революцией, либо эшафотом.

— Регент — тиран и чудовище. Он заслуживает смерти. Когда мой план сработает, он заплатит за каждое унижение, которое ты перенесла в этих стенах! Больше никто нас не разлучит…

— Адриан! — я едва сдержалась, чтобы не встряхнуть его за ворот рубахи. Неужели благородное воспитание напрочь отшибает инстинкт самосохранения? Он забыл, что Каллум Рейн вымостил себе дорогу к власти горами трупов, используя черепа врагов вместо брусчатки? Он убил братьев, сверг отца, выжег калёным железом любую оппозицию, превратив империю в свой личный театр абсурда. Весь Остерхольд для него — лишь шахматная доска, где мы в лучшем случае пешки, а в худшем — просто мусор, который мешает обзору.

В саду воцарилась мёртвая тишина, такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Она нарушалась только шелестом листвы и моим прерывистым дыханием. И вдруг в этой тишине раздался едва слышный, бархатистый и бесконечно насмешливый звук.

— Надо же, какая трогательная встреча. Прямо сцена из дешевого романа, не хватает только дождя и скрипок.

Знакомый голос, в котором сквозила ледяная вежливость палача, заставил кровь в моих жилах заледенеть. Под аркой, густо увитой кроваво-красными цветами, стоял высокий мужчина в пурпурных одеждах, вальяжно опираясь на трость с золотым набалдашником. Его фигура на фоне заката казалась воплощением самой ночи. Чиновники и слуги вокруг него уже стояли на коленях, уткнувшись лбами в пыльную землю с таким рвением, будто надеялись в ней самозахорониться.

Каллум. Как долго он здесь стоял, наслаждаясь нашей «секретной» беседой? Его холодный, пронизывающий взгляд скользнул по мне, словно острие меча, и замер на Адриане.

За три года в его поместье я выучила одну простую истину: с этим безумцем нельзя договориться, его нельзя разжалобить. И никакие логичные объяснения сейчас не помогут — Каллум видел мир под своим, весьма специфическим углом.

— Ваше Высочество… — ноги окончательно подкосились, и я медленно, как подкошенная лилия, опустилась на колени. Покорность была моим единственным щитом, хотя я понимала, что он сейчас больше похож на лист бумаги против лесного пожара.

Но прежде чем я успела открыть рот, Адриан, ослепленный своим благородством, шагнул вперед, заслоняя меня собой. Он грубо потянул меня вверх, заставляя встать.

— Элара, ты не должна склоняться перед таким, как он!

Каллум чуть заметно сузил глаза. Это был дурной знак. Очень дурной. Обычно после такого жеста в поместье обновляли интерьер новыми «лампами красоты». Страх и ярость смешались во мне в ядовитый коктейль: парализующий ужас перед безумием Регента и жгучая злость на Адриана за то, что он с таким упорством подливает масла в огонь, на котором нас обоих сейчас поджарят.

— Прекрасно. Молодой господин Август стал весьма… смелым. Видимо, чистый воздух провинций идет на пользу самомнению, — улыбнулся Каллум. От этой идеальной, почти божественной улыбки у меня волосы встали дыбом. Чем прекраснее он улыбался, тем беспощаднее и изощреннее он убивал.

Дальше всё было как в тумане, расцвеченном вспышками страха. Меня грубо, но подчеркнуто вежливо уволокли обратно в поместье и заперли в покоях. Адриана забрали люди Каллума — молчаливые тени в черном, — и его судьба повисла на волоске, который Регент наверняка уже начал подпаливать. Никто из сотни гостей, включая старых друзей его отца, не посмел даже пикнуть, внезапно обнаружив непреодолимый интерес к рисунку на своих сапогах.

В моей спальне Марта, дрожащими руками, снова разожгла жаровни и укутала меня в меха, но кончики моих пальцев оставались ледяными, сколько бы тепла ни давали угли. С момента возвращения от дяди меня мутило — то ли от горького чая, то ли от осознания глубины той ямы, в которой мы оказались. В отличие от Адриана, я не была безрассудно храброй — я была реалисткой, которая просто чертовски хотела дожить до старости.

Я долго смотрела на свой перстень, блеск которого казался мне издевкой, затем решительно похлопала себя по щекам, заставляя кровь прилить к лицу и скрыть мертвенную бледность.

— Марта, помоги мне с макияжем. Если я и умру сегодня, то хотя бы буду выглядеть как королева, а не как утопленница.

Едва я закончила, двери распахнулись с таким грохотом, будто их вышибли ногой. Каллум вернулся из своей Алой Канцелярии. Я вскочила, кусая губы до боли; на моих ресницах, тщательно подкрашенных, ещё дрожали картинные слезинки. Он вошёл, даже не удостоив меня взглядом. Каллум слегка прихрамывал на левую ногу — старая рана времён его изгнания давала о себе знать. Эта медленная, тяжелая походка придавала ему вид раненого, но оттого еще более опасного хищника на ночной прогулке.

Я заметила свежие тёмные пятна на его начищенных до блеска сапогах. Кровь. Густая и зловещая. Мне не нужно было гадать, чья она. Если бы Адриан был мёртв, Каллум принёс бы его голову в мешке и заставил меня вышивать на ней узоры, чтобы я могла «полюбоваться». Значит, он ещё жив. Пока ещё.

Принц-регент сел на самый край кушетки и начал медленно, методично, палец за пальцем, вытирать руки шелковым платком.

— Подойди сюда, Элара.

За эти три года я больше всего боялась именно этого тона: когда он стирает свежую кровь с длинных пальцев и зовет меня так мягко, будто хочет угостить сладостью. Но у меня не было выбора. Жизнь Адриана сейчас зависела от того, насколько убедительно я смогу сыграть свою роль. Я заставила сердце биться тише и подошла, покорно опустив голову.

С глухим стуком я опустилась перед ним на колени, чувствуя холод пола даже сквозь подол тяжелого платья.

— Ваше Высочество, я виновата. Казните меня, если это утолит ваш гнев.

Каллум продолжал вытирать руки. Его пальцы были длинными, аристократичными и пугающе бледными, на тыльной стороне ладони отчетливо проступали голубые вены. Я слишком хорошо знала, что эти изящные руки могут с лёгкостью сломать шею взрослому мужчине. Он покосился на меня, и его голос прозвучал обманчиво нежным, почти ласковым: — И в чём же именно твоя вина, Элара?

Я склонилась ниже, почти касаясь лбом его колен, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне и надломленно.

— Я виновата в том, что ушла без вашего высочайшего разрешения, чтобы повидаться с названым братом. Мое легкомыслие не знает границ.

Я специально сделала упор на слове «названый», надеясь, что эта крошечная ложь поможет смягчить его гнев. Я спасала Адриана не из-за романтических чувств — от них остался лишь пепел. Я спасала его потому, что в ту ночь, когда меня силой увозили в этот золоченый склеп, этот гордый юноша всю ночь простоял на коленях под ледяным проливным дождём у ног Каллума, умоляя отпустить меня. Я была перед ним в неоплатном долгу, который теперь тянул меня на дно.

Каллум издал короткий, сухой смешок, от которого по моей спине пробежали мурашки.

— Названый брат? А мне донесли, что вы с сыном канцлера — несчастные влюблённые, которых разлучила судьба в моем лице. Целая трагедия для столичных сплетников.

— Это лишь слухи, Ваше Высочество. Глупые шутки наших покойных родителей, которые они отпускали за обедом… — мой голос слегка дрогнул.

Прежде чем я успела договорить, я почувствовала обжигающий холод у шеи. Каллум был чертовски, невыносимо красив, но его красота была болезненной, хищной и глубоко пугающей.

— Может быть, мне стоит проявить милосердие и исполнить ваше тайное желание? Воссоединить двух несчастных влюблённых прямо сейчас… в одной камере? Или в одной могиле? — прошептал он прямо мне в ухо.

Его пальцы, лишившие жизни сотни людей, коснулись моей кожи, вызывая непроизвольную, судорожную дрожь. Я подавила желание закричать, подняла на него глаза, полные притворной преданности и настоящего отчаяния: — Нет… не стоит. Мне не нужен никто, кроме моего господина.

Каллум смотрел на меня в упор, его зрачки были расширены, а взгляд лишен каких-либо человеческих эмоций. Хватка на моей шее стала чуть крепче, перекрывая доступ кислороду. Я поняла: время слов вышло. Если я не предприму что-то безумное, что-то, что выбьет его из колеи прямо сейчас, эта ночь станет для нас с Адрианом последней.

Стиснув зубы и молясь всем богам Остерии, я подняла дрожащие руки и начала медленно, нарочито неумело расстегивать тяжелую золотую пряжку его пояса. Мои ресницы трепетали, создавая тень на щеках, а пальцы, вопреки внутреннему холоду, казались мягкими, как лепестки цветов под утренней росой.

Каллум слегка приподнял бровь, его тело напряглось, и в глубине темных глаз вспыхнул опасный, почти плотоядный интерес. Он ждал моего следующего шага, как кот, наблюдающий за мышью, которая внезапно решила станцевать перед его носом.