Глава 18. Бой на реке Смородинке

Марьванна сурово гремела кастрюлями на кухне, яростно терзая посуду металлической щеткой для успокоения нервов. Пахло чем-то невкусным, пересоленым или даже горелым, но сейчас это не имело совершенно никакого значения. Ведь все ее усилия, все мечты и дерзкие планы вместе с отчаянными поступками подлый Кацман спустил просто!.. Не станем говорить, куда он спустил все нажитое непосильным трудом. Но только спустил, и за веревочку дернул. И не было рядом ни верного кота, который перископно вылез бы из-под стола и дал совет, ни полыни, да и книги с рецептами тоже не было. Только вислоухая персиковая кошечка, пожирающая сосиски с рычанием тиранозавра-социофоба да безумный Кацман, потерявший человеческий вид, скачущий по ветвям грозного дуба за окном и колотящий себя в грудь кулачищами.

На постели валялось испорченное голубое шелковое платье, треснувшее по швам, когда могучая талия Марьванны вернулась на свое законное место. И больше ничто не напоминало о больших приключениях Марьванны, кроме этого испорченного платья и беснующегося Кацмана.

Кацман был, конечно, способным учеником — это Марьванна вспоминала с горестными вздохами, — но не умным, отнюдь. Слопав волшебный цветок, Кацман мог превратиться в кого угодно, и стать лучше, мудрее, сильнее. Вероятно, мог бы повторить блестящую карьеру любого олимпийского чемпиона — вечная мечта всех мальчишек! — или вообще стать мозговым гением вроде профессора Доуэля. Но прекрасно понимая это, Кацман просто не решил, какая карьера его влечет больше всего, и потому его мотыляло из стороны в сторону.

Возбужденной гориллой в самый разгар периода размножения скакал он в ветвях дуба и заходился в астматическом хохоте доминирующей самки гиены. Он хотел себе одновременно всего и сразу, и проглоченный цветок покорно выполнял его просьбы. А потому у радующегося нахлынувшему могуществу Кацмана иногда отрастало по две пары ног, и одни из них дрыгались, как у Цискаридзе в па-де-де, а вторые брутально топтали дубовую зелень, как ноги Тарзана — лианы.

— Кулебяка какая-то, — плюнула с остервенением Марьванна, наблюдая, как четырехногий, обезумевший от собственного могущества Кацман ходит колесом в кроне дерева. — Каракатица.

С одним, правда, Кацман определился твердо: с короной. Как у Кощея, но кило этак на пять побольше. Огромная, тяжелая, сидящая как влитая, она, видимо, здорово надавила Кацману мозг, нарушила кровообращение и затруднила формирование внятных мыслей в его голове. Поэтому он вел себя как атакуемый Кинг Конг на крыше небоскреба, а тучи над дубом сгущались…

— Властелин, — горько, насмешливо и осуждающе произнесла Марьванна, наблюдая из окна нервные кацмановские телодвижения. — Тиран! Лютый!!

Одного только слегка обиженная Марьванна понять не могла: отчего это всемогущий Кацман требовал у Кощея выкупа, отчего не наколдовал себе сам сундук побольше, как корону. И почему Кощей ее, если уж так сильно расстроился ее потерей, не отсыпал Кацману золотишка тотчас же, на месте. Ведь рыбкам губастым, золотым сыпал! А Кацману в обмен на нее — нет.

На эти простые вопросы существовали не менее простые ответы. У Кощея золото попросту кончилось. Карман бездонный опустел вместе с шлепком меча-кладенца да коротнувшей после этого магией. Конечно, Кощей мог бы тотчас смотаться в ТриДевятое, подзаправить свои золотохранилища, но тут существовала опасность, что туда он попадет, а обратно — как сказала Яга, — дороги не будет. Или, чего хуже, будет, но через двести лет, когда о Маняше уже и памяти не останется. На это Кощей категорически был не согласен.

А Кацман себе сундук не наколдовал по той причине, что цветок мог изменять только туловище Кацмана. Сколь угодно раз. Как угодно, играя с цветом и формой, как художник-авангардист. Поэтому и корона на его голове просто выросла, как рога, а оттого и не сваливалась, когда Кацман выполнял упражнение гимнаста на брусьях, прыгая в крепких дубовых ветвях.

Но Кацман решил никому об этом не говорить.

Однако когда эйфория от могущества у Кацмана прошла, силы истощились, а корона надавила голову совершенно, он уселся в развилке ветвей, уставший и слегка несчастный. Совершенно очевидно было, что Кощей сейчас за бабкой за своей явится — об этом тонко намекали сгущающиеся над головой Кацмана грозовые фиолетовые тучи. А Кацман был боец совсем никудышный; трусливый боец получался из Кацмана при всех раскладах, и даже наращённые волшебством цветка бонусные ноги, руки и мускулы почему-то не внушали ему веры в себя. Совсем. И даже наличие супероружия — меча-кладенца, — тоже почему-то Кацмана не вдохновляло. Если б вдохновляло, то он на месте б стряс с Кощея пуд золота, да у рыбок-пираний поотнимал. Но так как страшно ему и непривычно было, то предпочел хитрый Кацман убежать да в засаде засесть, и там уж дождаться выкупа. И никак иначе.

Потому супротив надвигающегося на него более опытного в делах ратных Кощея решил Кацман выставить войско свое собственное страшное. А пока Кощей идет, Кацман вороном черным слетел в раскрытое окно к Марьванне, «Мистером Вселенная» в стрингах и гуталине уселся за стол и решил поугнетать ее, поневолить, значится, с ролью злодея и негодяя освоиться.

— Бабка, — неуважительно рявкнул Кацман, шоколадно-блестящими кулачищами, перевитыми венами бодибилдерскими, попирая чистую столешню и из всех сил удерживая венценосную голову на хлипкой шее поровнее, — виски с колой мне накапай! Да побыстрее.

Кацман хотел произвести на Марьванну впечатление знатока и тонкого ценителя сладкой богатой жизни, к которой он якобы привык, но ехидная старуха все интерпретировала по-своему, да так противненько, словно у нее семь поколений троллей в роду имелось. О страхе перед ворогом Марьванна и не думала: некогда бояться было ей. Мозг генерировал способ избавления от душегуба проклятого.

— Для храбрости перед боем на грудь решил принять? — сладеньким голосом произнесла она, упрямо игнорируя дутый мускулистый вид новоявленного властелина Вселенной. — Это правильно, это верно. Дак ты, тушканчик ушастый, кефирчика хлебни. Только больше стакана не пей — развезет!

И она неуважительно плюхнула перед новоявленным властным господином целый пакет с просроченным кефиром. Неуважение такое у Кацмана-злодея вызвало классический утробный рык, подскакивание и швыряние табуретки с коричневым отпечатком тела нагуталиненного.

- Зря ты, бабка, на своего дряхлого деда надеешься! В него дунь — он и рассыплется! Так что моли бога, чтоб он не сбежал в свой дом престарелых, а раскошелился, не то вечно будешь мне на кефир работать, старая кошелка!

Марьванна обиженно пожевала губами, но смолчала. Язвительный злодей Кацман своими злыми словами в самое сердце попал, ранил. Явится ли Кощей за ней?.. Или сбежит, отступит? Этого Марьванна знать не могла никак.

***

…Из портала, вытянутый клубком, Кощей со свитой небольшой своей вывалился аккурат около трансформаторной будки, в самых непроходимых кущах полынных, на берегу затхлой зеленой лужи, откуда ночами многоголосо пели жирные лягушки. И встал Кощей в кустах, около лужи, словно Цезарь у Рубикона. И никто — даже кот пакостливый, — не посмел вперед него бежать.

Недобро кричала какая-то птица; садилось солнце, боязливо выглядывая из-за растрепанных кустов полыни. Истоптанные дощечки, разукрашенные последними лучами уходящего солнца в алый цвет*, перекинутые через мерзкую вонючую лужу, полную жидкой черной грязи, живо напомнили Кощею Калинов мост через речку Смородинку. И пахло тут соответствующе**.

— Таки я привел верно, а дальше территории пограничная и принадлежащая противной стороне, — осторожно заметил клубок, опасаясь, как бы не наподдали ему сейчас пинка и не потопили бы в Смородинке новоявленной. — Можете меня не благодарить, но заплатить обязательно.

Последний честный золотой Кощей отдал клубку и решительно ступил ножками в белых носочках на шаткие мостки. Под досками отвратительно зачавкало, рябь поползла по зловонной воде. Из тины с интересом выглянула бывшая Жижа с мерцающей золотой зубной коронкой на темени.

Чем все это кончается, Кощей, конечно, знал, и готов был к чему угодно. К чудищам трехголовым, к идолищам поганым. Даже палку выломал в ближайших кустах. Не меч, конечно, но какое-никакое, а оружие. Ворс на его бархатном пиджачке встал дыбом от томительного ожидания, габбановые штаны выпрямили ноги по стойке «смирно». Но никаких змеев Горынычей не полезло, и рать страшная не встала против Кощея. А вышел один Петрович, хитрым глазом стреляя, смоля своей неимоверно вонючей цигаркой, кашляя, как больной бегемот, да сапогами стоптанными по грязи чавкая. Впрочем, его старая куртка была такая грязная, что просто щетинилась черной чешуей, а цигарка вонючая так пыхала, что любой Змей Горыныч задохнулся бы.

— Ты кто таков? — притворяясь подслеповатым, безобидным и в общем умственно-отсталым, спросил Петрович, пыхая клубищами черного дыма. Комары и мошки в радиусе двух метров от него падали замертво, светил недобро хитрый глаз. — А-а-а, это ты, Машкин новоявленный родственник… Пижон престарелый… А ну пошел туда, откуда пришел! Сами Машку утешим. Полон двор у нее родственников-то таких… не нужен ты ей.

Это было похоже на вызов. Подгибая стыдливо на босых ногах пальцы, Кощей, опершись на выломанную палку, принял элегантную позу испанского идальго против мельницы и нахально усмехнулся, демонстрируя превосходство человека разумного над огнедыщащим тиранозавром.

— А если не пойду? — так же хитро, как пыхающий дымом Петрович, поинтересовался Кощей.

— Не пойдешь сам, — зловеще ответил ревнивый Петрович, засучивая рукава, — значит, другие понесут!

— А ты сначала понеси, — язвительно, явно нарываясь на неприятности, ответил дерзкий Кощей, встав в угрожающую позицию и направив в грудь своего противника свое оружие, словно самый Ламанчский среди всех Дон Кихотов. — А потом уж хвались.

*Калинов мост — от слова «каленый», раскаленный до красна.

**Речка Смородинка — от слова смород, смердеть. Вонять, словом.